Эльф: брат или возлюбленный? (СИ)
Сумасшествие! Позор! Гнев на мою голову!
Я тогда от ужаса перестал дышать. Что со мной происходит??? Какие безумные желания начинают приходить в мою голову!!! Это же уму не постижимо!!! Вся моя внутренность начала сгорать от стыда, и я окаменил свое лицо…
Правда, потом отвлекся на рассказ Алекса о браслете амазонок, потрогал рисунок на его коже и… меня снова пронзило. Его любовные феромоны наполнили меня влечением, и я испуганно посмотрел в его лицо. Он снова и снова влек меня к себе, но так невинно и искренне, что я не знал, как его в этом остановить.
Но останавливать нужно теперь и себя тоже!
Мы оба сходим с ума! Может, я тоже заболеваю проклятой болезнью?..
Но самое тяжелое оказалось впереди.
Когда барс обернулся девушкой, с Алексом что-то случилось. Он был, очевидно, расстроен и зол, и я пытался понять, почему. Он стоял в стороне и смотрел с таким раздражением, что я изумлялся. Потом заявил, что до лагеря доберется без коня…
Я уехал и позволил ему это, но сердце мое было не на месте. С ним что-то творилось, а я не мог ни о чем другом думать. Даже заботы о чудом спасенной графской дочери — а у меня уже не было сомнений, что это была Алиса Люмбергнот — не могли освободить мой разум от тревоги за Алекса.
В лагере он появился незаметно. Просто пришел и уснул в палатке. Я заглянул туда случайно и увидел, что он болезненно стонал во сне.
Разбудил его, заставил присесть, но вдруг…
Я видел, что он сам не свой: глаза горят и смотрят на меня жгуче, но затравленно. Я испугался, что его болезнь начала ухудшаться и потянулся к нему, чтобы обнять, но…
Он не хотел, чтобы я прикасался. Наверное, впервые в жизни он отстранился от меня, и мое сердце отчего-то пронзила боль. Что с ним? Мы уже теряем друг друга? Болезнь прогрессирует???
И я не послушался его: протянул к нему руку снова, а Алекс… он просто застонал, как зверь, пойманный в силки, и… прильнул губами к моей руке.
Этот поцелуй просто взорвал мою внутренность. Мне показалось, что мое сердце остановилось, а по телу пробежала сумасшедшая дрожь. Его мягкие губы заскользили по моим пальцам, а я… задрожал, как безумный и… ощутил, что тоже хочу к нему прильнуть. Даже без его феромонов, без искусственного влечения — я, сам, хочу почувствовать своей кожей его кожу, хочу зарыться лицом в его волосы и просто замереть в этом объятии, как будто только так мое сердце обретет покой…
Это ужаснуло меня. Мои собственные желания испугали меня так сильно, что я захотел выдернуть руку, но клятва не дала мене сделать этого. Я пообещал его не отталкивать, поэтому я не смог сбежать… Но хотел убежать уже даже не от него, а от себя самого…
Что с тобой творится, Алекс? Что творится со мной???
Я почти перестал дышать, и он, наконец, посмотрел на меня. Прекрасный, разбитый раскаянием, дрожащий от волнения и душевного страдания — он отпустил мою руку и резко отвернулся. Над ним все еще полыхала его клятва любви, а он горестно прошептал мне:
— Брат! Мне жаль, что я… такой! Искренне жаль. Прости меня, если можешь. Мои чувства сильнее меня… Если можешь, прости…
Он раскаивался в своих чувствах. Он страдал. Также, как и я. Мы оба в смертельной ловушке, которая все сильнее затягивает на нас свои цепи. Мы погибаем…
Я выскочил из палатки, не сказав ни слова. Я не мог поверить в то, что сейчас ощущал: мое сердце вздрагивало от любви. Больше, чем просто от братской любви…
Нет! Это невозможно! Я не опущусь до такого позора! Я лучше умру, чем позволю себе вот так спасовать перед безумием и порочным влечением!
Чувства Алекса — это просто симптомы проклятой болезни, а мои — не знаю, откуда мои, но их точно не должно быть во мне! Я уничтожу их! Выжгу огнем! Я не позволю им возобладать надо мною, потому что… если этот позор завладеет мной, то лучший выход для меня — смерть.
Прости, Алекс! Прости, что причиню тебе боль! Но так не может больше продолжаться! Мы не имеем права… любить друг друга ТАК!..
* * *
Конь подо мной немного нетерпеливо гарцевал. У него сегодня было приподнятое настроение, а у меня — ровно наоборот.
Я была убита, уничтожена, разорвана на части. Внутри себя. Но внешне набросила маску невозмутимости, за которую удалось спрятаться хотя бы на какое-то время.
Сегодняшнее утро, когда Олив повелел всему отряду отправляться в путь, началось с тяжелого и безумно болезненного разговора.
Олив этой ночью не пришел ночевать в палатку. Я всю ночь ворочалась на перинах и страдала от того, что теперь будет. И не ошиблась: брат прямо после рассвета отозвал меня в безлюдное место и печальным взглядом посмотрел в мое лицо.
— Алекс, — начал он, — и голос его предательски дрогнул, а глаза тут же опустились в землю. Но он усилием посмотрел на меня снова, и голубизна его взгляда стала вязкой и темно-синей. — Я пришел к тебе попросить кое о чем, — он замялся, тяжело задышал, нервно сглотнул, а я ожидала самого худшего: его полного отвержения.
— Прошу, освободи меня от моей клятвы, — наконец проговорил он и напряженно посмотрел в мое лицо.
Значит, он хочет освобождения! Вчера его клятва не позволила ему выдернуть свою руку, когда я целовала ее, поэтому… он просит убрать эту преграду…
Выходит, мое поведение действительно его оскорбило и ужаснуло! И хотя я готовилась к подобному всю ночь, мое сердце все равно болезненно сжалось, заставив предательски заблестеть глазам. Нет, нет! Держись! Холод и адекват!!!
Я едва сдержалась.
— Конечно, брат, — пробормотала я с трудом, но старательно выжала из себя напускное спокойствие. — Еще раз прости меня. Я… должен признаться, что перед этим в лесу меня хотела соблазнить деревенская девица и что-то бросила в лицо… — я заметила, что у Олива нервно дернулась мышца на щеке, но выражение лица все равно осталось невозмутимым, — возможно, это тоже повлияло на мое поведение, поэтому… извини за то, что я сделал… Я освобождаю тебя от клятвы…
Я быстро достала из-за пояса короткий нож и уколола палец. Алая капля крови тут же упала на траву, а вокруг нас взметнулись красные письмена, которые резко рассыпались в прах и растворились в воздухе…
Я заставила себя улыбнуться ему.
— Олив! Не волнуйся! Так действительно будет лучше! — я старалась чтобы мой голос звучал твердо. — Ты свободен! Теперь все вернется на свои места!
Он напряженно кивнул, пробормотал: «спасибо» и, развернувшись, зашагал прочь.
Мне было больно, но принятое решение жить новой жизнью помогло мне подавить эту боль.
Моя жизнь в этом мире начинается с чистого листа. Теперь я буду искать только одного: возможности вернуться домой в свое собственное тело. Я сожму сердце в кулак и вытравлю из него свои чувства.
И вот теперь, проведя в дороге несколько часов, я ощущала, что внутри меня начал заледеневать камень вместо сердца. Странное ощущение. Не думаю, что я могла бы ощутить нечто подобное там, на своей родине, потому что было в этом что-то… магическое. От этого странного холода мне действительно стало немного легче, правда, появилось какое-то необычное ощущение… беспечности. Как будто все не так уж плохо. Как будто не из-за чего было переживать. Странно, но… действенно!
Меня это ободрило.
Алиса — графская дочь — ехала недалеко на лошади, одетая в простое крестьянское платье — единственную одежду, которую удалось найти в человеческой деревне.
Я сторонилась ее и за все это время ни разу не подошла. Она мне была неприятна.
Ее красота была удивительна. Нежное лицо с тонкими чертами и стройная фигура казались абсолютно совершенными, а неимоверной длины волосы, заплетенные сейчас в толстую косу, отливали красноватым золотом.
Я отказывалась обращать на нее внимание. Как и на Олива тоже. Не хотела рушить в самой себе то хрупкое и немного странное спокойствие, которое посетило меня в последние часы.
Хочу забыть о них. Хочу быть мертвой…
Иногда я ловила взгляды Олива. Очень редкие взгляды. И в них я читала страх. Но я держала лицо повыше, делая его бесстрастным, чтобы брат просто успокоился и… обо мне забыл.