Чужой среди своих 3 (СИ)
… и мне прилетело по рёбрам, но я уже вошёл в клинч и работаю с красавчиком локтями, коленями и головой, а тот, ошеломлённый как непривычной тактикой, так и дракой с голым противником, сопротивляется яростно…
… но бестолково и не слишком для себя удачно.
— Н-на, сука! — пнув пяткой по голове представителя недостающего звена, надумавшего было подняться, снова укладываю его в нокаут, стараясь не думать о возможных последствиях. А они, последствия, могут быть потом с разных сторон….
Наскоро, секунд за десять, домывшись, оборачиваюсь в поясе полотенцем и выхожу, не вытираясь, прихватив с собой стопку чистой одежды.
Одевшись в спальне, хотел было подождать соседей по комнате, чтобы всё-таки расставить точки в наших непростых отношениях, но…
— Ты новенький, да? — засунув палец в нос и встав в дверях, уставился на меня мальчишка лет десяти с физиономией, напрашивающейся на плакаты о вреде алкоголизма и пьяном зачатии, — Мне физрук сказал за тобой сбегать, чтоб одна нога здесь, а другая там!
— Ну… пошли, — киваю я, стараясь не морщится досадливо. Чего уж теперь… момент упущен!
— Савелов, так? — стоя во дворе, физрук, набычившись, смотрит на меня, явно желая показать, кто есть ху в местной иерархии, — Слушай и мотай на ус, Савелов…
Если отбросить мат и угрозы, то на выходе я получил классическое «Вешайтесь, духи!».
— … дышать будешь через раз, и когда я скажу, ты меня понял, Савелов? Ну! Что молчишь?
— Понял, Валерьян Игоревич, — не спорю я, — всё понял!
— Ну смотри… — многозначительно протянул физрук, — я таких, как ты, умею укорачивать!
— Валерьян Игоревич! — к нему подбежала какая-то девочка, — Там мальчишки…
— Иди, — отмахнулся от меня физрук, теряя интерес, — и смотри, не попадайся мне на глаза!
Ну… я и пошёл. Стараясь не слишком отсвечивать, шатался по территории детдома до самого вечера, изучив все плакаты, стенгазеты и заборы, ну и, разумеется, по мере возможности, закоулки и возможные ходы отступления. Последнее, впрочем, скорее для галочки в графе «Я сделал всё, что смог», потому что местные дадут мне фору в сто очков и всё равно переиграют.
Детей по летнему времени немного, человек, может быть, двадцать. Заболевшие, проштрафившиеся, дежурные… кто есть кто, разбирать не стал, да и детдомовцы не лезут ко мне с общением. Последнее, к слову, не радует, такая вот незримая зона отчуждения говорит о многом.
Соседи по комнате и этажу будто испарились с территории, но вероятнее всего, просто отлёживаются где-нибудь в укромном месте, стараясь не попасться мне на глаза. Я не обольщаюсь, это ещё не победа, а всего лишь первый раунд, вечером будет второй, и что там дальше, Бог весть, но скорее всего, ничего хорошего.
Жара и собственные нерадостные мысли раскалили мою голову к вечеру до предела. Подумалось было сходить в медпункт, но вспомнил о безымянном психиатре, который всю медицину будет трактовать в однозначно невыгодном для меня направлении, и передумал. Чревато…
К вечеру вместе со всеми, но при этом отдельно, потянулся в столовую. Большое, типовое советское помещение, мало чем отличающееся от таковой пионерском лагере. Большая, намертво пропахшая комбижиром, кислой капустой и прочими вещами, которые без лишних слов говорят о том, что в СССР всё лучшее — детям!
Длинные столы, лавки, изрезанные и как бы не погрызенные поверхности. Впечатление не то чтобы гнетущее, но и не радостное.
Еда, впрочем, почти нормальная — классические серые макароны, невнятное, очень жилистое мясо в коричневом соусе, хлеб и компот из сухофруктов. Испортить такое почти невозможно, но нельзя сказать, что повара не старались.
Порции, впрочем, достаточно большие, и добавку желающим клали щедро. Желали почти все, и не ели даже, а жрали, что значит, не каждый день такой праздник, с добавками.
Задерживаться в столовой не стал и вышел, провожаемый взглядами так, что аж спину жжёт. Я и днём, пока шатался, почти никогда не был один. Всегда или кто-то в отдалении маячил, или физиономия в окошке, или на худой конец, ощущение буравящего спину острого взгляда.
Шаги, очень уверенные, и я бы даже сказал, хозяйские, нарочитые, я услышал издали. Усмехнувшись криво, поднялся с кровати, и, подхватив вафельное полотенце, в котором бережно завёрнут подобранный сегодня днём металлический прут, вышел в коридор.
Страшно… и откровенно говоря, до чёртиков! Ни в этой, ни в прошлой жизни я никогда так не боялся, как сейчас. Бывало всякое…
… но нет ничего хуже, чем малолетки, не имеющие по возрасту тормозов. Особенно если у некоторых — диагнозы…
Сейчас тот самый случай, когда ВСЁ хуже. Ситуация заведомо проигрышная, которою, наверное, невозможно просчитать логически. Слишком много переменных…
— Ковбой, бля, — хохотнул кто-то из подошедших, на что я невольно усмехаюсь. Ну да, похоже… одинокий ганфайтер против толпы, классика!
Здесь, правда, не пустыня и не улица в городке Дикого Запада, а не слишком широкий коридор, лампочки через раз над головой, и распахнутые двери спален, из которых кое-где торчат любопытные головы, жаждущие крови и зрелищ. А так один в один! Дух, так точно соблюдён…
— Ну что, — начал главный, крепкий парень в кепочке набекрень, перекидывая нож в руках.
— Ну что, сука… — повторил он, и миньоны, стоящие по бокам и за спиной, поддержали вождя репликами разной степени уместности.
Неожиданно он замолк, сдвинул кепку на затылок и прищурился неверяще.
— Моше? — неуверенно сказал он, — Даян?
— Ну, допустим, — отвечаю, и не думая расслабляться. Подходцы, они перед дракой всякие бывают… — Меня и так назвали.
— Ребята, ша! — нож исчез, как и не было, и вожак, не раздумывая, повернулся ко мне спиной, — Это Моше Северный! Сам!
[i] Ленинский призыв в партию Ленинский призыв в партию, массовый приём в РКП(б) передовых рабочих в 1924, происходивший в связи с кончиной В. И. Ленина.
Глава 16
Лишенцы
Собрались в старой, давно заброшенной кочегарке, проскользнув в низенькое, но довольно-таки широкое и невероятно грязное оконце, расположенное почти у самой земли. Я, всё ещё настороженный и не доверяющий никому и ничему, скользнул вслед за Бугром вперёд ногами, мягко приземлившись на нечистый, выщербленный бетонный пол с мелкой каменной и мусорной крошкой, противно зашуршавшей под ногами.
Щёлкнул выключатель, и грязная тусклая лампочка под самым потолком, закачавшись, осветила помещение неверным сумеречным светом, в котором мистических теней по углам и складкам пространства много больше, чем собственно света. Стены, покрытые въевшейся, не отмывающейся до конца угольной пылью и копотью, поглощают свет, искажая пространство так, что глаза постоянно обманывают разум, подкидывая то очертания несуществующей двери, то какую-нибудь арку или нишу, а то и гуманоидную фигуру, тревожно шевелящуюся в тенях.
— Неплохо, — сказал я, оглядевшись по сторонам и примеряясь задницей к старому дивану с полопавшейся от времени кожей и рыжим, проволочно-жёстким конским волосом, ещё с дореволюционных времён стремящимся на свободу.
' — Фальшиво' — оцениваю сам себя, оглядывая окружающую меня убогую обстановку более внимательно. Диван, очень массивный заслуженный стол, весь в ожогах и ножевых ранениях, несколько стульев, табуреток и лавок, да пара широких самодельных топчанов с матрасами, которые следовало бы сжечь из огнемётов, издали.
— А то! — радостно осклабился Бугор, мелком поглядывая, как в окошко один за другим проскальзывают старшие детдомовцы, — Хаза что надо! А главное, что директор с воспитателями — ни сном, ни духом! Свобода!
В том, что руководство детдома не знает о «малине» старших воспитанников, я сильно сомневаюсь. Все эти игры с заржавелым, давно не открывавшимся замком на двери, никогда и никого не обманут.