Чужой среди своих 3 (СИ)

А иерархия здесь… мне лично приходит в голову сравнение со стаей бабуинов. Понятно, что утрированно, понятно, что это личное восприятие… но тем не менее, ассоциация такая есть, и не сказать, что она вовсе уж беспочвенная.
Возраст и тестостерон, да ещё и в новом коллективе, это на бессознательном уровне работает! Да ещё и — пролетариат, и последнее — не диагноз, а констатация факта.
Парни они, в большинстве, неплохие, и, в общем, не самые глупые. Но среда, в которой выросли и состоялись мои одноклассники, весьма агрессивная, с жёсткими поведенческими паттернами — и на «свой-чужой», и на возраст, и, чего уж греха таить — на национальность.
Почти всем я пока неинтересен просто в силу возраста. Но некоторых, помимо возраста, аж коротит от того, что они в одном классе с малолеткой — как постоянное напоминание, что они — не самые успешные, не самые умные…
Ну и национальность, она тоже сказывается! Большинству, полагаю, на мою нацию плевать, если антисемитизм и просачивается, то он почти «домашний», можно даже сказать — «ламповый», не осознаваемый таковым.
Но последнее не в моём случае. Не знаю, специально так вышло, или вернее всего, случайно, но о «сионизме» народ в курсе, и хотя толком ничего не знает, но на всякий случай сторожится — по разным причинам…
Полагаю, через месяц-другой я вольюсь в коллектив, и хотя вряд ли стану душой компании, но буду более или менее своим, хотя и чуть наособицу. А пока — так…
… пока — проверка на прочность от дурака, и на этот раз — не получится съехать на улыбочках и шуточках, на этот раз — надо отвечать!
— После школы поговорим, — обещаю ему и отворачиваюсь.
— Слышь… — срывается тот со своего мечта, и тут же садится назад.
— Здравствуйте, Валентин Ильич! — недружным хором приветствуем вошедшего учителя физики и математики. Среднего роста, крепкий, уже немолодой, в старящих его роговых очках, с намечающейся залысиной… и той уверенностью в себе, которая искупает любые недостатки внешности, делая их малозначимыми.
— Садитесь, — коротко велел он, открывая журнал и быстро сверяясь со списком присутствующих и внешним видом.
— Сразу — кто не готов и почему в этот раз? — суховато поинтересовался он, обведя класс острым взглядом.
— Колики у младшего, Валентин Ильич, — тут же ответил Сашка, — Учил, вроде знаю — но сам чувствую, что слабо, и не выспался, поплыть могу.
— Ясно, — кивнул педагог, мельком глянув на того, — ещё кто?
Призналось ещё несколько одноклассников, но судя по всему, Валентин Ильич не все причины счёл уважительными, и, устроив блиц-опрос, покачал головой и сделал пометки в журнале. Спорить, впрочем, с ним никто не стал — авторитет педагога в этом времени вполне весом, а в случае Валентина Ильича это ещё и авторитет фронтовика, прошедшего от границы до Москвы, а потом и обратно.
Медалей и орденов… достойно, и даже более чем. Да не юбилейных, а боевых! А ранений — ещё больше…
… и всё это — в войсках НКВД.
А там — и в прорыв бросали, и в тылах действующей армии — в качестве заградотрядов, и — исполнение приговоров…
Потом — Западная Украина и Литва, и только потом — демобилизация. Стройка… и вечерняя школа, завод… и вечерний ВУЗ.
Сложный человек. Неоднозначный. Но… интересный, не без этого.
В СССР вообще много такого — неоднозначного. Вот так вот если, со стороны, то… как его оценить?
Все шаблоны в голове рвутся, и нельзя даже сказать про время, которое было «другим», или про то, что нужно отпустить прошлое.
Время, оно и сейчас… недалеко ушло, и может, если надо, вернуться!
Да и прошлое… вот, ходят по улицам такие, как Валентин Ильич, готовые, если надо — снова! В безнадёжную атаку или приговоры исполнять — как Партия прикажет! Не задумываясь.
А по тем же улицам — власовцы бывшие. Лесные братья… и прочие — проигравшие, отсидевшие, искупившие… но далеко не всегда — смирившиеся!
В две тысячи двадцатых всё это было далёким прошлым, а сейчас оно — совсем недалёкое…
— Савелов! — голос учителя ожёг меня кипятком, — К уроку готов?
 
— Да, Валентин Ильич! — вскакиваю я, вытягиваясь в струнку. Сухой кивок в ответ, и следующие несколько минут меня гоняют по теме вдоль и поперёк, а потом — дополнительные вопросы.
— Садись! — и ни оценки в журнале, ни просто — оценки. Одна из тех мелочей, на которые невозможно реагировать однозначно.
Придирки? Антисемитизм? Весьма вероятно, ибо Валентин Ильич и «Дело врачей» успел застать, да и до этого «иудейский вопрос» в СССР, а тем более в органах, стоял достаточно остро.
Не могу сказать, что вовсе уж на ровном месте…
… но тема эта сложная, а у меня сейчас и возможности покопаться в архивах никакой, и — ломка мировоззрения под национальность, я сам понимаю — с перехлёстом иногда проходит.
Обыденные вещи — когда ты русский, и они же — когда ты еврей, это очень разная обыденность! Да и национальный вопрос, он в обе стороны работает.
Но спрашивает Валентин Ильич всегда по делу, предельно корректен в общении и весьма неплохо подмечает «узкие» места моих математических познаний. Так что расцениваю это как тренировку перед выпускными, и если повезёт — вступительными экзаменами.
А мимика и мелкая невербалка… да и чёрт с ними. Не самая большая проблема, на самом-то деле.
Наконец прозвенел звонок, учитель, собравшись и дав домашнее задание, вышел из класса, и одноклассники разом загомонили, как прорвало!
— Сучёныш! — прошипел Вадим, проходя мимо…
… и от подзатыльника я почти успел увернуться, но — хватило! Нокдаун, мать его… полноценный нокдаун!
— Вадим! — басовито рявкнул староста, заметив конфликт.
— Панков! — прозвучало возмущённое контральто Натальи, самой «взрослой» из наших женщин, и самой притом красивой, — Ты что творишь⁈
… а я, с ещё гудящей головой и озлившийся так, что ещё чуть — и вовсе тормоза откажут, уже вскакиваю из-за парты, и, вкладывая вес всего тела, бью прошедшего мимо Вадима по почкам.
Краем глаза заметив мясистый кулак Вадимова приятеля, по широкой дуге несущийся к голове, пригибаюсь, чувствуя, как ерошат волосы костяшки, и бью коленом в солнечное сплетение, рванув за рубашку навстречу.
Секунда… две? Не знаю! Но, снова развернувшись к Вадиму, нелепо выгнувшемуся, с искажённым от боли лицом, и бью основанием ладони в затылок.
— С-сучёнышь⁈ — выплёвываю при ударе, — Маму мою?
… и уже не обращая внимания за сползающего по парте мужика, шагаю к третьему из этой компании. Но тот, отшатнувшись, запутался в ногах и упал на жопу…
— Стоять! — негромко рявкнул староста, останавливая даже не меня, а начавшийся хаос, — А ну тихо все! Не гомонить, я кому сказал!
— Наталья! — он уставился на женщину, — Знаешь, в каком классе его наставник?
— Ясно, — коротко ответила та, и только дверь хлопнула.
— Ты… — он уставился на меня, а я — в ответ… На меня эта «бычка» ещё в той жизни перестала действовать, классу к восьмому. Своеобразный у меня был класс, из серии «пацаны ваще ребята», и чуть не полкласса сразу после школу к «успеху» пошло, но «фортануло», как легко догадаться, не только лишь всем.
— С тобой я потом поговорю, — коротко пообещал староста, многозначительно, как он считает, нахмурив брови.
— Этих, — коротко показал он на побитых, — подхватили под руки, и на улицу! В школе ещё не хватало… Ну, пошли! Поговорим…
— Комсорг сраный! — выплёвывает Петрович, отодвинув меня за спину и хищно растопырившись всей фигурой, — Порядок в классе обеспечить не можешь, а туда же — цитатами, как козырями, швыряться! Заучить, оно и попка может, который дурак, а ты, сопля, делом докажи!
Иван повёл напрягшейся шеей, побагровел и шагнул было вперёд — не то для драки, не то для доходчивости выражений, которые нужно говорить непременно в лицо оппоненту, и чем ближе, тем лучше — желательно придерживая того за грудки.
— Ну? — подначил его Петрович, и хотя я не вижу его лица, но представить могу очень живо, и скорее всего — не ошибусь, — Давай, давай…