Чужой среди своих 3 (СИ)

… и я мысленно отсекаю лишнее.
Я не считаю, да и, надеюсь, никогда не буду считать тридцать миллионов вымерших людей, не вписавшихся в рынок[ii], циферками на экране компа, статистической погрешностью. Но уже понимаю, и главное — принимаю, всех я спасти не смогу… да и наверное, никто не сможет.
— Я дома! — громко сообщаю в прихожей, стягивая шапку с головы в карман куртки и начиная разуваться.
— Не замёрз? — поинтересовалась мама, — Ужинать будешь?
— А чем так пахнет? — тяну носом, чуть переигрывая в своём энтузиазме.
— Шурпа, — отозвалась мама, — Изольда Марковна сегодня приходила в парикмахерскую, баранины занесла. Минут через двадцать готово будет. Или борща поставить?
— Ну… — прислушиваюсь к внутреннему голосу, — сперва борща чуть-чуть — полтора половника, пожиже, а потом и шурпу. Да! Я тут в гастроном по дороге забежал, бубликов взял, и сухариков с изюмом, а то у нас почти закончились.
Поздоровавшись с Бронисловой Георгиевной, выглянувшей из своей комнаты, я проскочил в ванную комнату, где, заткнув пробкой ванну, сразу включил горячую воду. Пару минут спустя, не дождавшись, пока ванна заполнится, улёгся в горячую воду, трогая иногда ногой тугую струю воды, рвущуюся вниз с шумом, клёкотом и шипеньем на зависть иному гейзеру. Горячая вода согрела меня буквально и метафизически, и произошедшее сегодня уже не кажется таким страшным.
За ужином я всё больше отмалчивался, слушая разговоры родителей. Дважды взяв добавку шурпы, и поставив грязную тарелку в мойку, я с некоторым сомнением посмотрел на бублики, выложенные на столе на блюде, но решил, что справлюсь с этой задачей!
— … она так с поджатыми губами и ходит, — снова рассказывает мама о работе. Она, как и большинство женщин, должна рассмотреть ситуацию с разных сторон, по много раз, так что, даже не слушая особо, я в курсе всех жизненных перипетий «девочек» с работы, их сложных и запутанных взаимоотношений между собой, и ещё более сложных — с клиентками.
Парикмахерская, в которой работает мама, в будущем, наверное, была бы названа салоном, и хотя окрестные бабушки тоже стригутся здесь, но значительная доля клиенток — дамы, что называется, «с положением». В основном это дамы из торговли и жёны ответственных работников, так что парикмахерская, по факту, занимает нишу почти светского салона и биржи разом.
Почти всегда там что-то на что-то меняют или продают, приглушают голоса, обсуждая знакомых профессоров и поступление в престижный ВУЗ двоюродной племянницы, и обмениваются сплетнями, подчас стратегического уровня.
— Сложнее стало? — перебиваю маму, рассказывающую о проблемах на работе, связанных с информацией о «вызове» и подачей документов в ОВИР.
— Не слишком, — чуть улыбается мама, дёргая плечом так, что я понимаю — стало, и ещё как стало… В голове крутятся мысли, но собрать их в кучу не могу — слишком уж перегрел мозги сегодняшними событиями.
Отец, слушая это, чуть нервничает, сжимая кулаки.
— Мне Пётр обещался переговорить насчёт работы, — вставляет он, когда мама сделала паузу, — у них в магазине грузчика ищут.
Вздыхаю, пряча лицо в чашке… С деньгами у нас полный порядок — северных накоплений хватит на несколько лет жизни. Заработки там неплохие, а тратить попросту не на что, и если не гулеванить, то за пару-тройку лет можно скопить неплохую сумму.
Но у отца свои тараканы, и ему кажется, что если он не работает, не приносит домой получку и аванс, то он — нахлебник. Говорено на эту темы было много — и мной, и мамой… но кажется, без толку.
— В магазин? — спохватываюсь я, перебивая маму, снова начавшую говорить, — Прости мам… пока мысли не улетели, ладно?
— Я… — с силой тру лицо, — вот что хочу сказать… Помните, как я в магазине работал?
— Обычный овощной, — начал было отец, весьма живо отыгравший лицом воспоминания о той непростой ситуации, и, через считанные секунды, своё решительно несогласие с тем, что я вижу это, в общем-то, равнозначно.
— Несущественно! — перебиваю его, — Один чёрт — макли… и кто, по-твоему, крайним окажется?
 
— Н-да… — с силой втянув воздух, отец замолчал, и кажется даже, перестал дышать, а я добиваю…
— Тебя ведь как увольняли? — напоминаю я, не жалея, наотмашь лупя по больному, — Образцово-показательно, оба раза притом! Всё приписали — и пьянство на рабочем месте, и…
— Я понял, — мрачно сказал отец, пригорюнившись за столом Алёнушкой, — Торговля, и… да почти всё, получается, кроме разве что метлы — не стоит, так?
— Не стоит, — подтверждаю я, и перевожу взгляд на маму.
— Да, Ханна, — кивает отец, правильно меня поняв, — лучше самой уйти, пока всех собак не навесили.
— Я… — вскинулась было мама, но тотчас же замолкла, и, после длинной паузы, будто постарела, безнадёжно махнув рукой.
— У тебя что в школе? — покосившись на супругу, поинтересовался отец.
— Выгнали, — усмехнулся я, — Это ведь школа рабочей молодёжи, а я теперь не рабочий, и, если верить словам директора, уже и не советский.
— Вернее… — снова усмехаюсь, припоминая парочку интересных словесно-смысловых конструкций, тяжеловесно накрученных директором в лучшем стиле конца тридцатых, — я достаточно советский, чтобы меня можно было карать по всей строгости советского законодательства — сурового, беспощадного к врагам государства, но антисоветский по своей гнилой сущности, и потому я не достоин пользоваться привилегиями передовой советской молодёжи.
— Знакомо, — пробормотал отец, — старая риторика… А что насчёт колхозов? На перевоспитание не грозился отправить?
— Он-то нет, — усмехаюсь криво, чувствуя, как эта кривая ухмылка болезненной судорогой прикипает на лице, — а вообще — наслушался.
— От кого? — сощурившись, поинтересовалась мама.
— Бабки… — пожимаю плечами, и мама, чуть усмехнувшись, слегка успокаивается. Ну да советские бабки, они такие… специфические.
Не скажу про всех, но у благодушного большинства девизом, поднятым на щит натуры, можно было бы назвать «Благими намерения…»
У менее благодушных «Не жили богато, не хер и начинать!», притом, как правило, выраженное достаточно агрессивно, с пристальным, нехорошим вниманием не только к соседям, но и, зачастую, к близким родственникам.
Я, наверное… да что там наверное — я точно пристрастен! Но образ доброй русской бабушки, вяжущей носки и уютно ворчащей на промочивших ноги внуков, потчующей их малиновым вареньем и окутывающей добротой, не вяжется с тем, что я вижу.
Любовь их агрессивна, криклива, истерична, заполнена теми самыми благими намерениями, подзатыльниками и надрывным воем. О педагогике, основанной на трансляции собственного, как правило, неудачного опыта, грядущим поколениям, и говорить не хочется… но надо.
Я не могу винить поколение, или вернее — поколения с ПТСР, жестоко травмированных окружающей действительностью, но как говорится — что вижу…
… и вижу, что их можно и нужно жалеть, но вот нужно ли слушать?
— Чёрт с ними, — резко выразился отец, — Со школой что думаешь делать?
— Чёрт знает… пожимаю плечами, — сейчас, посреди года, да ещё и с клеймом ОВИРа, думаю, нет даже смысла куда-то пытаться устроиться. Даже если возьмут, проблем отсыплют — полные карманы!
— Собственно, — продолжаю, отхлебнув чая, — я больше всего опасаюсь, что меня попытаются пихнуть в какое-нибудь ПТУ.
— Да-да… — перебиваю маму, — знаю, что по закону нельзя! Восемь классов у меня есть, и если подходить формально, я могу больше не учится. Но… чёрт, мы все знаем эти истории о «перевоспитании» неправильных советских граждан в каком-нибудь колхозе, а это, как по мне, явления одного порядка. Захотят сделать гадость — значит, сделают! А мне, тем более, нет шестнадцати лет, и что-то вот мне подсказывает, что государство сумеет, ну или по крайней мере, попытается, этим фактом воспользоваться.
— Как на вражеской территории… — горько усмехнулся отец… и ведь не поспоришь!
[i] Диссиде́нт(лат. dissidens«несогласный»), также инакомы́слящий — человек, отстаивающий взгляды, которые расходятся с общепринятыми.