Чужой среди своих 3 (СИ)

Но… вообще-то ВУОАП не самая простая организация, стоящая, как и почти всё в СССР, к гражданам отнюдь не лицом! Проблем с регистрацией великое множество, одна из которых — необходимость публикации стихов в печати, что в нашем «роковом» случае исключается почти на сто процентов.
Есть ещё и проблема возраста, и… короче, всё очень непросто, и отказать в регистрации, притом совершенно по законным причинам, бюрократам из ВУОАП проще, чем зарегистрировать нового автора. А если включить сюда ещё и политические мотивы, то бишь нелюбимый властями жанр и мою национальность, то сложность задачи можно возвести в куб.
— Спасибо, Саш! — благодарю его.
— Да не за что… — не совсем понятно усмехается он, — Ладно, бывай! До завтра!
— До завтра.
По дороге домой полезло в голову всякое… о песнях, авторском праве и толике конформизма. Сейчас в ВУОАП зарегистрировано шесть моих песен в соавторстве, и на очереди ещё десятка полтора. Как обычно, сложности с идеологической составляющей и прочим… и не знаю, какие там есть ещё причины тянуть резину.
' — Если не выгорит, — сумрачно думал я, идя по слежавшемуся, грязному январскому снегу, — и придётся остаться в Союзе, то оно и ничего так, на одних авторских можно будет неплохо жить! Если совсем уж кислород не перекроют…'
С одной стороны, имея в загашнике два-три десятка песен, исполняемых пусть даже не на радио и зарождающемся ТВ, а на полуподпольных концертах и в ресторанах, о деньгах можно не думать. Это не десятки тысяч в месяц, как у Пахмутовой, и даже не тысячи, как у других «одобренных» авторов, композиции которых заявлены во всех концертах… даже если исполняется, на самом деле, совершенно другое… но деньги, в перспективе, вполне ощутимые.
С другой… а не особенно оно и хочется! Кооперативная квартира, автомобиль, дача и гараж, дефицит с Запада, позволяющийся выделяться среди серой массы, поездки в Пицунду и Сочи в бархатный сезон, Домбай, рестораны…
… ну и зачем?
Не то чтобы я бессребреник и мне всё это не надо, но… а надо ли мне жертвовать убеждениями, потихонечку спиваясь и тщетно пытаясь изменить советский строй в лучшую сторону изнутри, если всё это, и даже много больше, я смогу получить, уехав из СССР?
Не Сочи и Домбай, а, допустим, Ницца и итальянские Альпы… переживу. Буду, конечно, мучиться без советского общепита, социалистического обслуживания в магазинах и дефицита, но ничего, справлюсь.
На случай острого приступа ностальгии — русские рестораны разного толка, и русские же диаспоры, притом на выбор — русско-еврейские, староверческие или из «бывших», белогвардейские. Ну и берёзку в кадке можно будет поставить в холле… рядом с чучелом медведя с балалайкой.
Фантазия у меня разыгралась, подкидывая такие сюрреалистические и нелепые кадры, что я невольно засмеялся, вытирая глаза от выступивших слёз.
— А-а… чёрт! — кусок грязного не то льда, не то слежавшегося снега, поехал под ногами, и я замахал руками, балансируя и пытаясь удержаться…
— Рекс! Фу! — услышал детский голос, — Он не кусается, он…
… и овчарка, а вернее, щенок, почти доросший до габаритов взрослого пёселя, прыгнул мне на грудь, лая так звонко, весело и заливисто, как только могут лаять щенки, нашедшие товарища для игры и радующиеся этому от всей щенячьей души!
— … играть хотел,- объясняет мне девчонка лет двенадцати, — он не кусается! Рекс! Фу! К ноге!
— Ах ты ж чёрт… — я почти не слушаю её, сидя на бордюре и пытаясь понять, где у меня болит больше всего… но пока лидирует правое полужопие и рука…
— Ах ты ж чёрт, — повторяю тупо, глядя на крупную щепу, торчащую у меня из руки. Настроение сразу вниз… да и какое может быть настроение в таком случае⁈
— Ой, у вас в руке это… — потеряно сказала девочка, — Я… я сейчас! Рекс, фу! Фу!
Она с силой дёрнула пса за поводок и потащила его куда-то к домам. Пёс вырывался, оглядывался и ничего не понимал, ведь так весело играли! Гавкая и оборачиваясь, он отчаянно вилял хвостом, явно ожидая, что я сейчас встану, и мы весело побегаем и попрыгаем по грязным сугробам, играя в догонялки.
 
— Срезал, блять, дорогу… — цежу сквозь зубы, подтягивая к себе чехол с разлетевшейся вдрызг гитарой и пытаясь понять, как это вообще получилось? В тусклом свете уличных фонарей видно плохо, да и притом, ближайший ко мне разбит.
— Ага… о бордюр, и, похоже, об самый угол! Я, да эта чёртова псина сверху… Удачно, ничего не скажешь!
Подняться мне удалось не с первой попытки, и даже не со второй, потому как если гитара влетела в бордюр, то вот мой зад влетел в гитару! Как именно я падал и как извернулся так, что щепа вошла не в задницу, а в левую руку… а чёрт его знает!
Ругая себя, эту девчонку, Рекса и всю ситуацию в целом, взгромоздился наконец на ноги, кряхтя, как старый дед. Почти тут же заболела рука, и я сдавленно зашипел, пытаясь найти положение, в котором она болит меньше. Получается плохо, потому что при каждом шевелении дубоватое советское пальто ёрзает, давя на торчащую из руки чёртову деревяшку.
— Ещё и кровь… — упаднически констатировал я, видя первые капли алой жидкости, окрасившей мои пальцы.
— Деньги… — как назло, они в кармане справа, и достать их пострадавшей левой — ну никак!
Прикинув, как сейчас буду ковылять до остановки, забираться в автобус и делать всё необходимое, для того, чтобы попасть в больницу, я помрачнел.
— А куда деваться? — задал я риторический вопрос пустым равнодушным улицам, и поковылял потихонечку, припадая на одну ногу и придерживая левую руку правой.
— Постойте! Да постойте же… — не сразу соображаю, что это мне.
— Уф-ф… — выдохнула догнавшая меня девчонка, — вам же в больницу, да? Я дяде Мише сказала…
Поток сознания, очень женский и совершенно сырой, едва не смыл остатки моего здравого смысла. Но удалось-таки, процедив эту муть, понять, что меня собираются подвезти…
… и правда, минуты через две подъехал «Москвич», остановившись метрах в десяти.
— Давай, что ли, — хрипловато сказал водитель, немолодой полноватый мужик с повадкам мелкого начальника, поднявшегося из самых низов, — залазь! Верка, а ты куда полезла? Тебе что там делать? Давай, давай… домой ступай, время уже позднее.
— Да! — а это уже вдогонку, — А с родителями твоими я поговорю, ты уже не обижайся! Я давно говорю, что Рекс твой — балбес, и его дрессировать пора! Вырос, кабан, а всё щеночком себя считает, но собака-то серьёзная!
Я в это время не без труда влез на заднее сиденье, кое-как устроившись на пахнущем рыбой брезенте, кинутом поверх.
— Всё? — повернувшись назад, удостоверился водитель, трогаясь с места, — Тебя хоть как звать?
— Михаил, — представляюсь я, не пытаясь играть всевозможными «очень приятно» и тому подобной ерундой.
— Тёзка, значит… — кивнул тот, доставая папиросы и на ходу прикуривая, выезжая на ночную дорогу, — Ну, поехали!
Приткнувшись задом чуть в стороне от входа, водитель заглушил двигатель и тяжело вылез со своего места.
— О! Здорово, Сань! — опираясь на капот, окликнул он какого невзрачного мужичка, самого что ни на есть пролетарского вида, смолившего «Беломор» возле машины «Скорой помощи» с приоткрытой дверью, — Вилен сегодня не на смене?
— Здаров! — они некоторое время поигрались в передавливание ладони, — Да вон…
Мужик небрежно мотанул головой куда-то в сторону, и мой тёзка, поманив меня, затрусил тяжёлой трусцой в указанную сторону, припадая на правый бок.
— Сколько лет, сколько зим! — издали заорал он, распахивая объятия.
— Да на прошлой неделе только виделись, — проворчал врач, сминаемый в объятиях, — Ну что тут у тебя?
— Да вот…. — мужик дёрнул в мою сторону подбородком, — несчастный случай. Покажи, что там у тебя!
Врач мельком глянул, кивнул своим мыслям, и, поманив меня пальцем, двинулся к одной из дверей, выходящей на зады здания. Мой водитель, не тушуясь, пристроился к нему в кильватер, и, не обращая на меня более никакого внимания, завёл разговор, в котором причудливо перемешалась зимняя рыбалка, «свойская» наливочка, тёща (дай ей Бог сто лет жизни, золотая женщина!), и дочка, которая вошла в возраст и начала, дура, невеститься!