Всерьез (ЛП)

— Что?
— Знаю, идиотизм еще тот, — вздохнул он. — Но хотя бы забрал кое-какие вещи деда. В смысле, пока не рассыпал все по полу.
— Прости. То есть, ты не ожидал меня здесь найти?
— Естественно, нет. Но если захочешь повторить, не сдерживайся. В любое время.
Я ответил чуть ироничным взглядом.
— Как насчет того, чтобы в следующий раз, когда мы поругаемся, просто заставить меня спать на диване, как делают нормальные люди?
— Как насчет вообще не ругаться?
— Ох, милый, все пары ругаются. Важно то, как ты с этим справляешься. — Он не выглядел полностью успокоенным, так что я продолжил: — Ничего, разберемся.
Его ладонь ужом проскочила в мою.
— Хорошо. Но вообще не могу представить, что мне когда-нибудь захочется, чтобы ты спал на диване.
Я едва не ответил: «Ты погоди», но любовь сдержала язык.
В конце концов, что плохого в том, чтобы ему поверить?
— А что ты принес? — спросил я вместо этого.
— А, э, в основном тут медали деда и фигня, которую я для него делал. — Его глаза застенчиво уставились в стену. — Я… Я могу, ну… показать тебе, если хочешь?
— Конечно, хочу.
Мы уселись на полу, чтобы Тоби смог собрать все и аккуратно уложить обратно в коробку. Иногда он замирал над чем-то или пытался мне объяснить, давал ненадолго подержать эти бережно хранимые частички его жизни, которые он когда-то делил с другим человеком, которого любил.
 Глава 12. Тоби 
Проходит пара дней, прежде чем я набираюсь смелости вернуться в «Сальный Джо». В мыслях мне уже представляется такой же ад кромешный, как и после моего предыдущего отсутствия, но прихожу я в середине дневного затишья, и внутри вполне спокойно. А с кухни даже доносится запах выпечки. И это точно не дело рук Волосатого, потому что он сидит прямо в зале, закинув ногу на один из стульев, так что печет, видимо, Луиджи.
Кроме того, в зале обнаруживаются несколько постоянных посетителей и Руби, медитирующая на большой чайник. И Сальный Джо, болтающий с Волосатым. Облаченный в — ей-богу не вру — фартук и, мать моя женщина, держащий в руках самый настоящий, блин, кофейник.
Ёёё, вот это ни хрена себе. Я сейчас скончаюсь от шока.
Раньше я Джо таким не видел… да ни разу в жизни.
Когда я бочком подхожу ближе, он направляет на меня лучи смерти своих глаз.
— Э-э… — Мой голос достиг высот, которые обычно слышны только собакам. Откашливаюсь. — Можно вас на пару слов?
Его выдох впору классифицировать как угрозу шквального ветра, а затем он картинно бросает взгляд на несуществующие часы на руке и говорит:
— Забыл, какой сегодня, на хер, день, ссыкло?
— Неподходящий день, но…
— Тогда дуй в кухню и не трахай мне мозг, все, разговор окончен.
Я думаю о деде. И Лори. И обо мне. Думаю обо мне. И том, чего я хочу. Чего заслуживаю. И голос у меня спустился на несколько тонов ниже, — с собаки до кастрата — когда заставляю себя сказать:
— Мой дед умер. И мне положен неоплачиваемый отпуск по семейным обстоятельствам, так что… так что… я его беру.
Сальный Джо раздувается, как рыба фугу. А учитывая, что он и без того крупный мужик, это просто адский пипец.
— Не выйдешь сейчас на хренову работу, и завтра хер тебе будет, а не работа.
Вот оно.
Все, чего я боялся. И оказывается, не так уж оно и ужасно. Я теряю говенную работу, но и только. И Лори прав — всегда можно найти еще одну такую же.
Или… могу попробовать поискать что-то другое. Не говенное. Либо стать личным прислужником на содержании у Лори. Да что угодно. Смысл в том… в том… что будущее пугает, потому что в нем ждет куча всего, а не потому что там ничего нет.
Я впиваюсь ногтями в ладони. И собираюсь сказать что-то, преисполненное чувства собственного достоинства и профессиональное о том, что принимаю его условия и, как следствие, подаю заявление об уходе. Но изо рта вырывается: «Да пошел ты сам на хер».
И не успеваю я горделиво удалиться в закат — а горделивое удаление в принципе не входит в число моих талантов — как начинаются аплодисменты. Я резко разворачиваюсь, и, оказывается, мне хлопает вся кафешка. Включая Сального Джо.
 
Он идет за мной, и кажется, будто сейчас врежет прямо по лицу или что-то вроде, но нет — только шлепает по плечу своей ручищей, чуть не наградив вывихом.
— Бери свой сраный отпуск, сынок. Работа тебя здесь всегда будет ждать.
— Тогда… — Голова кружится. От адреналина, наверное. — …ты, наверное, сможешь предложить за нее что-нибудь получше, чем 5,03 фунта в час.
Он только заходится маниакальным смехом а'ля Тим Карри.
— Не наглей.
Я выбираюсь на улицу и трясущимися пальцами набираю Лори сообщение, что скоро буду.
До сих пор поверить не могу, как легко все прошло. Как просто.
Но Сальный Джо все же неправ. Я начинаю думать, что чуточка наглости никогда не помешает. С «нет» еще можно смириться, а вот «не знаю» пугает больше всего.
Дома у Лори я вываливаю на него всю историю. Не вру, но, возможно, выставляю себя чуть более крутым и чуть менее писклявым. И вижу, что он мной гордится. Да ё-мое — я и сам собой горжусь. А когда заканчиваю рассказывать, он падает на колени и награждает меня поздравительным минетом. И я чувствую себя не то что принцем. Я словно самый, мать вашу, настоящий король.
Вся неделя проходит хорошо. Я с Лори. Только мы вдвоем. Вместе. Влюбленные друг в друга.
Хотя у нас случается еще одна ссора. Его забодали мои штаны, валяющиеся на полу, и он выделяет мне ящик комода. Целый, блин, ящик — охренеть не встать. Будто его достаточно. Но я все равно не заставляю Лори спать на диване, и на следующий день он предлагает мне комнату.
Прикиньте, любую свободную комнату. В его доме. И только для меня. Он говорит, что я могу с ней делать все, что хочу. Превратить в свое личное пространство. Естессно, я выбираю комнату Синей Бороды. Туда так красиво падает солнечный свет, и Лори ведь теперь мой.
Но, в общем и целом, у нас все хорошо. Так хорошо, что иногда мне стыдно за то, что настолько легко с головой занырнул в счастье. Мы смотрим черно-белые фильмы и почти не вылезаем из постели, заказываем еду с доставкой каждый вечер и говорим… обо всем.
И когда я чувствую, что готов, говорим обо мне.
Я рассказываю ему, как хотел быть космонавтом, потом палеонтологом, потом морским биологом, потом шпионом, потом путешественником, потом художником, потом поэтом. О том, как много у меня было стремлений, а затем они все взяли и пропали, одно за другим, пока не остался только я.
И прямо чувствую какое-то облегчение, что наконец-то кому-то признался.
Но и боюсь, потому что доверять, делиться и прочее из той же оперы — это реально трудно. Похоже на ощущение, что ты будто голый — как когда Лори встает на колени, и часть меня не может поверить, что я — тот, кого он хочет. Все равно хочет.
Даже настоящего меня.
Он рассказывает, что тоже не мечтал стать доктором. Что родители сильно давили на него, чтобы он вел определенную жизнь и был человеком определенного круга и статуса. Вообще, странно узнавать о нем подобное, потому что в моем-то случае вроде как все наоборот. В такие минуты всегда внезапно понимаешь, что пропасти между людьми не настолько большие, как кажутся. Хотя я, честно говоря, надеялся, что в жизни все-таки однажды наступает момент, когда ты перестаешь париться из-за того, что подумают твои родители.
— Так что, как видишь, — говорит Лори, — моя карьера, на самом деле, строилась с целью порадовать отца с матерью. А теперь это просто дело, которое у меня хорошо получается и помогает… приносить пользу.
— Но ты счастлив?
И он отвечает с такой улыбкой.
— Очень.
И когда он говорит так — настолько прямо — то кажется, что не самая это и ужасная жизнь. В конце концов, не можем же мы все быть как мама.
И я даже не уверен, что мне вообще когда-то такого хотелось. Просто не знал, есть ли альтернативы.