Укротить сердце (ЛП)

― Она начнется в следующем месяце.
― У меня есть еще два месяца, Макс.
― Может быть слишком поздно, Рубс.
Его слова ― как пощечина. Горячие слезы наполняют мои глаза.
Я слышу только одно ― не надо, Руби. Не надейся. Не смей. Не живи. Не люби.
Я встречаю взгляд Макса на экране и выдавливаю из себя сухой смешок.
― Слишком поздно, да? Для меня или для программы?
― Черт возьми, ― шипит Макс с выражением раскаяния на лице. ― Я не это имел в виду. ― Он тяжело вздыхает. ― Скажи мне. Каким был твой подсолнух сегодня?
Я вздыхаю и тянусь к телефону. Он пытается извиниться, сменить тему, но у меня нет на это сил.
― Я не хочу этого делать, Макс.
Внезапно я начинаю ненавидеть эту игру.
Я ненавижу свое сердце.
― Руби…
Дрожащими руками я завершаю звонок.
Может, Макс прав.
Может, я слишком глубоко увязла.
Я не должна была лгать Чарли.
Мне следует уехать.
По моему лицу скатывается слеза.
Может, это уже не имеет значения.
Может, я ― всего лишь терновый шип.
Глава 24
Чарли
Руби ― чертовски красивое зрелище.
Я замедляю шаг и останавливаюсь в дверях конюшни, чтобы полюбоваться ее миниатюрной, гибкой фигуркой. Она стоит у стойла нового жеребенка изабелловой масти, которого только что привезли. Ее нежные руки гладят его щеки, кремовую гриву, розовый нос. Чего бы я только не отдал, чтобы оказаться сейчас на месте жеребенка.
Земля скрипит под моими сапогами.
― Второй раз за неделю, ― говорю я Руби. ― Это у него ты прячешься от меня?
Все еще поглаживая лошадь, она говорит:
― Я люблю его. Он такой милый мальчик. Как его зовут?
― У него нет имени. Называть их ― плохая примета. Означает, что они останутся у нас.
Ее тело слегка напрягается.
― Вы не оставите его у себя?
― Он отправится к покупателю в Дир-Лодж в следующем месяце.
― О.
Она кивает и наклоняет голову, чтобы коснуться лбом головы пони.
― Похоже, мы оба скоро отправимся в путь, да?
От ее слов у меня внутри все переворачивается.
Когда она смотрит на меня, я, черт возьми, едва не теряю самообладание.
Я никогда не видел, чтобы красавица была такой грустной.
― Эй, ― говорю я, сокращая расстояние между нами. Вид ее печального лица словно удар под дых. Ее голубые глаза, всегда наполненные радостью и солнечным светом, потускнели. ― Что случилось? ― Я обвожу взглядом ранчо. ― Кто-то что-то сказал тебе?
― Нет. Ничего не случилось.
Ложь. Красные круги вокруг ее глаз говорят о другом.
― Чушь собачья.
Ее нижняя губа дрожит, и мне это не нравится. Ни капельки. Я хочу выяснить, кто тот ублюдок, который украл ее солнечный свет, и избить его до полусмерти.
Я провожу пальцем по ее подбородку, поднимая ее взгляд к себе.
― Малышка, выкладывай.
― Ничего особенного, ― шепчет она, по ее щеке скатывается слезинка. ― Просто у меня был плохой день.
Я провожу руками по ее плечам.
― И поэтому ты здесь? У тебя был терновый день?
Она тихонько вздыхает.
― Ты помнишь. ― На ее губах появляется слабая улыбка.
Я не мог забыть. У меня были шипы каждый чертов день моей жизни, но этим летом моим подсолнухом стала Руби.
― Да. У меня был терновый день. И я люблю лошадей, ― говорит она с благоговением, от которого у меня сводит живот. ― Они меня успокаивают. ― Она опускает глаза. ― Мне просто нужно было куда-то пойти.
Черт, меня бесит, что она не пришла ко мне. Что она пытается решить наши проблемы на ранчо, но не позволяет никому помочь с ее.
Я жду, когда она начнет рассказывать, но она молчит. Внезапно меня накрывает волна злости. Мне не нравится, где мы находимся. Какое-то неустойчивое промежуточное состояние. Мы не вместе, но я чертовски уверен, что не хочу быть чужим для нее.
Больше не хочу.
Я теряю свое самообладание, то небрежное безразличие, которое я так старался сохранить с тех пор, как она появилась в моем городе.
Раньше я считал ее отвлекающим фактором на ранчо, но теперь нет.
Она больше, чем это.
Больше, чем радость.
Она стала для меня человеком, которого я жажду. Той, кого я хочу видеть каждое утро, когда просыпаюсь. Мне нравится рассказывать ей о своем дне, спрашивать, как прошел ее, спать рядом с ней по ночам и заслуживать этот потрясающий сон без сновидений.
 
Она ― все для меня.
Мне кажется неправильным не знать о ней больше.
― Меня тоже успокаивают лошади, ― говорю я, поглаживая ее по руке. Она улыбается, несмотря на грустное выражение лица. Что бы ее ни беспокоило, мое дело ― разобраться в этом.
― Правда?
― Да. Когда у меня в детстве что-то шло не так, я просто выходил из дома и садился в седло, ― говорю я ей. ― Проводил день у ручья, а когда возвращался домой, был в хорошей форме. Нет большей свободы, чем сидеть на лошади.
― Свобода, ― шепчет она. Затем ее глаза проясняются, и она смотрит на меня. ― На родео было так же?
― Да. ― Я выдавливаю из себя слова. ― Я начал помогать отцу объезжать жеребят, когда мне было семь лет. В старших классах участвовал в соревнованиях по конному спорту, прежде чем попробовать себя в высшей лиге. ― На вопрос в ее глазах я добавляю: ― Езда без седла.
― О.
Всплывают воспоминания. Мы с Уайеттом сравнивали травмы после «Last Chance Stampede» в Хелене. У меня была сломана ключица, у него ― порвано сухожилие в плече. Мы были избиты, в синяках и в полной заднице, и никогда еще не были так горды.
Участие в родео с моим братом было как глоток свежего воздуха. Чувство, что я могу удержаться на лошади, а потом тебя швыряют в грязь. Адреналин, простой и понятный. Это длилось восемь секунд, и я наслаждался каждой из них.
Она улыбается.
― Ты выиграл какую-нибудь медаль, ковбой?
Я ухмыляюсь.
― Призовые деньги, малышка. ― Я целую ее губы. ― Много-много призовых денег.
Она поворачивается, голубые глаза сканируют стойла.
― Какой из них твой?
Взяв ее руку в свою, я двигаюсь дальше по ряду и останавливаюсь перед массивным черным жеребцом.
― Этот. Стрела. ― Я глажу его холодный нос. ― Мой отец всем нам дарил лошадей на десятилетие. Традиция.
― Он красавец, ― вздыхает она.
― Он ублюдок. ― Я ухмыляюсь, отводя шелковистую прядь гривы Стрелы с его морды. В его темных глазах нет привязанности. ― О том, сколько раз он швырял меня на задницу, ходят легенды.
Руби смеется от восторга, вставая на цыпочки, чтобы потрепать его по гриве. Стрела тихо ржет, тянется к ней, шумно дышит в ее ладонь и втягивает запах. Я с удивлением наблюдаю за этим. Конечно, с Руби он обращается как с принцессой, но со всеми остальными ведет себя как настоящий придурок.
Наблюдая за тем, как она мурлычет со Стрелой, я вижу тоску в ее глазах. Она хочет покататься верхом.
И тут меня осеняет ― со мной или без меня ― она сделает это.
Однажды. Где-нибудь.
Когда меня не будет рядом, чтобы поймать ее.
Холодный пот выступает у меня на затылке.
Я сжимаю кулак, сердце бешено колотится. Эта мысль кажется мне невыносимой.
Она не Мэгги. С ней все в порядке.
Я делаю вдох.
― Хочешь прокатиться?
Она поворачивается, ее великолепные голубые глаза округляются от удивления.
― Правда? ― Ее радостная улыбка молнией пронзает мое сердце.
И тут я понимаю, что готов пойти на что угодно, чтобы сделать ее счастливой.
― Правда. ― Я обнимаю ее лицо ладонями. ― Мы поедем медленно.
Она кивает, как будто следит за ходом моих мыслей.
― Из-за меня?
Нет, из-за меня. Если мы поедем быстрее, чем рысью, я сойду с ума.
― Прогуляемся к ручью. Мы поедем вдвоем. ― Я не настолько храбр, чтобы позволить ей ехать одной.
Она тихонько взвизгивает и бросается в мои объятия.
Вместо того чтобы придумывать оправдания, почему между нами не может быть ничего, кроме секса, вместо того чтобы обманывать себя еще хоть одну чертову секунду, я делаю то, что хотел сделать весь день.