Бронзовая Жница (СИ)

— Придворный дурак здесь один вы, — с лёгкостью сказал ему Дурик.
— Отрежьте ему язык перед казнью, чтобы приятнее умиралось, — распорядился Вранг.
Однако и тут ему попытались помешать.
— Папенька, это же всего лишь местный комедиант, — неловко вмешался Вранальг. — Он мог многое слышать при дворе, и вместо того, чтобы с ним так…
— О да, послушайте мальчика, послушайте! — просияли чёрные мышиные глаза Дурика. — Настанет день, и голос его будет единственным голосом разума — лучше послушайте сейчас.
Тогда Вранг рассвирепел, ударил сына тростью и рявкнул:
— Убирайся к себе, щенок! А вы — чего стоите? Я же велел увести этого кривляку и отрезать ему язык!
На этом закончилась история законотворчества Дурика. Однако гвардия недооценила шута. По слухам, в сопровождение субтильному паяцу выдали всего одного конвоира; когда тот вёл его по улице к тюрьме, Дурик спросил у него:
— Солдат, ответь осуждённому: видят ли человеческие глаза прямо то, что между ними находится — начало носа?
Солдат свёл глаза, а шут возьми и воткни ему кинжал между них, что выхватил из сапога. И бежал через курятник. Как его упустили — так и осталось загадкой. Но при дворе шептались, что помогла ему нечистая сила.
Четвёртым пунктом были регулярные армии маргота. Их Вранг прибрал к рукам. Он установил своих рыцарей главами подразделений в мечах Мора, а лучших из чёрной гвардии Морая — Перстов Мора — тоже всех отправил на эшафот.
Казалось бы, город должен был опустеть. Но жизнь продолжалась, и прибывший ко двору нобель Куолли занял должность городского канцлера.
— Я всегда поддерживал вас и Мальтару, маргот, — поклонившись, изрёк нобель. Ему приближался пятый десяток, но он был полон сил: темноволосый, с аккуратно стриженной бородой и зоркими глазами.
«Мальтара наворотила дел», — подумал Вранг. Отрезанная рука саднила, призрачной болью и попытками шевельнуться доводя его до безумия. И всё же он силился мыслить здраво. — «Однако у неё могучие союзники. Пока она прячется, словно сточная крыса, где-нибудь в окрестностях Арракиса, союзники эти перейдут ко мне».
Нобель располагал связями со всеми противниками Морая — бандитами и контрабандистами — и Вранг позволил ему закрепиться в городе, чтобы вернуть своё прежнее влияние.
Новый маргот собирался править в рамках закона. Но там, где закон не мог отследить теневой сбыт, лежали большие прибыли — это знал всякий лорд. И брезговать этим не стал бы.
Вместе с Куолли в Брезе торговля возобновилась буквально два дня спустя после казни. Вновь открылись лавки. Зашумели зазывалы, крича: «Лучшее из Маята, никаких наказаний за покупку от Куолли!» И улицы наполнились гружёными воловьими подводами.
Вранг много лет готовился к началу своего правления. У него была задуманная стратегия. Для виду он во всём соглашался с Иерархом Сафаром; а тот, в свою очередь, был его главным защитником в период нестабильности, когда альтарская знать выказывала недовольство. Так Вранг перед ним играл святошу, перед новыми подданными — деспота, а перед самим собой — нового Морая.
Одно их отличало: отношение к драконам. Вранг не собирался перечить законам Конгломерата, идя против церкви ради огненных зверей. Но про красно-зелёного дракона он не забыл.
«Кто будет знать, что держит Мвеная в Долине Смерти — его на то желание или же тайные подачки?» — здраво рассудил он. И потому втайне отослал сэра Миссара в долину — искать, где гнездуется крылатый хищник.
Казна, которую сколотил Морай на работорговле, контрабанде и грабежах, стала настоящим спасением для Альтары. Деньги пошли на строительство, армию и налаживание торговых путей.
Впрочем, пришлось сразу же заложить немалую часть средств в постройку нового триконха и обеспечение жречества жалованьем и компенсациями. К счастью, Иерарх Сафар согласился, что подобного достойны лишь ааниты — кои проливали за Брезу свою кровь — а прочим, схаалитам и разгалитам, так и полагается оставаться странствующими нищими. В парадигме их богов — или просто потому, что ни Сафару, ни Врангу не было выгодно обеспечивать всех.
 
Вранг вертелся, как уж, меж собственными интересами, интересами новой знати и Иерарха; но у него получалось. Ланита помогала ему во всём.
Одно омрачало его — её чрезвычайное усердие. Она будто чувствовала, что должна бросить всю себя на дела супруга.
Иначе супруг мог перестать закрывать глаза на некоторые её проступки.
«Я потерял брата, и мне больше нечего страшиться» — потирая лоб левой рукой, думал Вранг. — «Она потеряла брата — и страх для неё теперь только начинается. Больше никто не будет защищать её».
От одной этой мысли странная усмешка возникала на лице, и линия рта косила влево.
На третий вечер после казни он сидел за столом, заваленным письмами, и при дрожащем свете свеч пытался выписать хоть пару ответов на запросы и послания.
Его хватило ненадолго. В конце концов он скривил лицо и отшвырнул перо. Правая рука была у него ведущей; теперь он остался с левой, и ему приходилось учиться писать заново.
Он и так ненавидел уроки чистописания, а теперь ещё и это!
«Я буду твоей десницей», — всегда заверяла его Ланита. Но сейчас ему не хотелось видеть её.
Он был у себя дома, в Покое, на вотчине своего рода. Законным главой семьи Тарцевалей. Но как он мог ощутить себя в полной власти? Сколько ни казни сторонников Морая, он не был толком способен сам поставить печать и подпись.
«Я жалок», — понял Вранг. В отличие от брата, он умел это признавать.
Хотя был ли Морай жалким хоть когда-нибудь? Даже поколоченный, брошенный в грязь садистским дуэтом Морлея и Мааля, Мор казался величественным. Драконом, затыканным грязными вилами крестьян.
Мог ли Морай оказаться в такой ситуации? Чтобы жена, которой он не сумел зачать ребёнка, сама писала за него письма в столицу. Чтобы доахаром его служил человек, который, вероятно, стал отцом его сына. Чтобы в городе вместо него орудовали паладины Воинства Веры, и новодельные нобели и гильдейские представители уже начинали дёргать за ниточки, направляя его на путь, который им выгоден…
Вранг скривился и смял письмо.
«У меня нет такого авторитета, обо мне не слагают песни и ко мне не стекаются жаждущие славы мечи со всего Дората. Моя показательная жестокость к сторонникам Морая не слишком помогла мне укрепиться. Но никто не умеет жить в тени так, как я. И из тени наблюдать, когда настанет мой момент встать в полный рост. Морай своим примером доказал: мало быть бесстрашным и притягательным. Нужно ещё понимать, куда ты идёшь. За считанные годы ты, брат, завоевал все окрестные земли, положил лапу на основные торговые тракты и сделал имя Брезы узнаваемым даже за границей. Но какой в том был толк, если ты умер легко, словно тебя здесь ничего не держало?»
А держало ли что-то Вранга? Семья, которая так и не стала семьёй? Или желание править тем, что принадлежало ему по праву?
Месть, вот что было для него слаще всего. Месть и жажда поставить на место всех, кто окунал его в грязь. Морай был вычеркнут из тёмного списка врагов; но туда изо дня в день добавлялись те, кто не верили в него, и те, кто считали его лишь временно сидящим в Покое.
Он собирался подняться так высоко, что больше никого бы из них не осталось. И рука для этого ему была не нужна.
Мрачные думы прервал громкий стук.
— Входи, — бросил он хмуро и оправил на себе тёмно-синий распашной кафтан. Синий был цветом Астралингов и никак не был связан с мятным гербом Тарцевалей.
Но его глазам, тёмно-синим, как зимняя ночь, не шли цвета семьи. Он и в этом был далёк от родичей.
Скрипнула дверь, и внутрь, пригнувшись, проскользнул высокий статный рыцарь, темноволосый Миссар. Вранг не знал достоверно о его родстве с марготом Минораем; но видел это и так. Миссар слишком походил на Морая, пускай и был более грузным, могучим в комплекции. Всё равно у него были глубоко посаженные тёмные глаза и прямой скульптурный нос. И всё его лицо казалось кривым отражением казнённого брата.