Мама, папа, я и Перестройка (СИ)

Блин, я чувствую себя как извращенец... 
Надо будет как-нибудь аккуратно разузнать, нельзя ли ходить в садик без колготок... Но это потом, не сейчас. Сейчас главное освоиться и не вызывать лишних вопросов. 
Натянув поверх колготок шорты, а на верхнюю часть тела – фланелевую рубашку с жёлтыми уточками, я отправился на кухню. Старый белый гарнитур с красными часиками, пузатый холодильник с ручкой-рычагом, разноцветные эмалированные кастрюли и такой же чайник для плиты, огромная бело-оранжевая лампа над столом, похожая на летающую тарелку и позволяющая опускать или поднимать себя... Ничего этого я, оказывается, не помнил, но узнал тотчас же, как увидел – это словно были вещи из старых, забытых, но сохранённых в укромном уголке моего мозга снов.
За столом сидели родители и доедали перловую кашу. Сейчас, продрав глаза, я заметил, что мать ещё краше и улыбчивее, чем мне это казалось из кровати. Отцу на вид было лет тридцать. Среди его чёрных волос ещё не было ни одного седого; странная рубашка с мелкими психоделическими рисунками и странными длинными концами воротника обтягивала его стройную фигуру и точно не налезла бы мне в сорок; огромные квадратные очки в толстой оправе к удивлению не портили лица. Но главное – отец был вместе с матерью. А ведь я почти не помнил, как всё было до развода... 
Я подошёл к отцу и уткнулся ему в подмышку. 
– Сейчас-сейчас, Андрейка, – сказал он. – Две минуты доедаю и идём.
Я не стал говорить ему, что вовсе не тороплюсь в свой дурацкий садик, а просто ужасно рад видеть. Просто чуть-чуть подышал ему в бок, пощипал, потом обнял... Потом снова огляделся. Над головами родителей висел календарь на 1989 год с Аллой Пугачёвой. Интересно, актуальный или старый?..
В поисках ответа на этот вопрос я обратил взор туда же, куда вместе смотрели родители – на маленький чёрно-белый телевизор в то ли деревянном, то ли имитирующем дерево корпусе. Там под надписью «120 секунд» и рядом экраном, показывающим часы, как в программе «Время», сидели какие-то люди и не по-телевизионному тихими, расслабленными, я бы даже сказал, задушевными голосами обсуждали проблему возвращения советских пленных из Афганистана. Один из участников передачи сказал, что его коллеги уже обращались за посредничеством к госпоже Беназир Бхутто, а вскоре планируют говорить и с товарищем Наджибуллой.
– Бросили наших ребят, – буркнул папа. – Затеяли эту дурацкую войну и бросили их там...
– Ничего, – сказала мама. – Это в прошлом. Теперь новое мышление, и больше так не будет.
А я сперва сразу напрягся от того, какие опасные политические разговоры они водят, а потом осознал, что надо будет осваиваться не только в новом-старом теле, но и в новой-старой реальности. Внутри заворочались воспоминания. Кажется, мне знакомы эти ведущие, эта картинка из телевизора, этот тон, это название...
– Сто двадцать минут... – пробормотал я, таращась в ящик.
– Молодец, Андрейка, – сказал папа. – Ты, оказывается, уже все буквы знаешь!
– И все цифры, – ляпнул я.
– То есть, в школу уже можно не ходить, – сострила мама, и родители засмеялись.
– А сто двадцать минут это сколько часов? – спросил папа.
– Сколько часов? – Растерянно переспросил я.
Всё ещё взбудораженный тем, что со мной случилось, я не очень хорошо соображал.
– Три... Нет, десять!.. А, нет, два.
Я почувствовал себя идиотом, но родители, похоже, ожидали от детсадовца чего-то в этом роде – и довольно засмеялись.
– А что больше: сто двадцать минут или шестьсот секунд? – Продолжал допытываться папа.
– Шестьсот секунд?.. – Пробормотал я, соображая, что как будто где-то слышал это словосочетание. Но где же?
– А вот и неправильно! – Тут же среагировал отец.
– Коля, прекрати ребёнка мучить, – встряла мама. – Это слишком сложные вопросы для шестилетнего.
  
2.4
 
Десять минут спустя я, одетый в детский вариант ботинок «прощай, молодость», именуемый «валашками», тяжёлое негнущееся пальто и дурацкую синюю шапку с завязками и белой полосой вдоль лба, уже шёл вместе с папой в детский сад. От мысли о том, что придётся провести среди малышни целый день, меня подташнивало. Кроме того, по рукам и загривку очень уж неприятно елозила резинка, на которой крепились варежки: собственно, они и не требовались ещё, судя по погоде, был сентябрь или начало октября, и температура, кажется, пока не опускалась ниже нуля... Но родители считали по-другому.
 
Жёлтые листья, покрывающие деревья и землю, показались мне самым ярким элементом пейзажа, такого знакомого и незнакомого одновременно. Одинаковые серые девятиэтажки, идущие друг за другом и опирающиеся одним концом в серый асфальт, а другим -– в столь же серое, низко висящее небо, выглядели чистыми и новыми, но какими-то пустыми без знакомых глазу вывесок «Пятёрочки» и «Вилдберрис», без реклам на окнах, стендах и трамвайных остановках, без натыканных почти что в каждом доме барбершопов и кофеен. Ярких пластиковых горок и качелей во дворах, как я с сожалением обнаружил, тоже не было. Вместо них стояли облупленные металлические агрегаты, смотревшиеся ввиду моего нового размера грандиозно, но уныло. В одном из дворов незнакомая девочка с утра пораньше уже качалась на больших, когда-то бывших красными качелях, оглашая всю округу зловещим скрипом. В общем, немудрено, что надпись «Прячьте спички от детей» на одном из домов показалась мне очень красивой и интересной: она так интригующе светилась красным в утренних сумерках!
Мы с папой миновали несколько одинаковых серых дворов и подошли к железной дороге. Неподалёку от неё стоял релейный шкаф: я вспомнил, как обычно до дороге в сад любил прислушиваться к тому, что гудит он внутри или не гудит, и, чтобы папа не заподозрил, что в теле его ребёнка теперь сидит разум какого-то сорокалетнего мужика, повторил этот ритуал. Для перехода через пути имелся большой серый мост, но по нему надо было долго подниматься, а потом долго спускаться, так что мы предпочитали прямой путь, если конечно, дорогу не загораживал какой-нибудь стоящий товарняк. Так было и сегодня. Держа меня за руку, папа перешёл через первый путь в расчёте что состав, идущий по второму, вот-вот закончился. Мы встали между двух пар рельс, дожидаясь, когда иссякнет бесконечно движущаяся перед нами цепь бензиновых цистерн. Но тут оказалось, что сзади, по первым рельсам, уже тоже приближается состав. В общем, пару минут мы стояли между двух едущих поездов, слушая их равномерный грохот, наслаждаясь ароматом креозота и надеясь, что оба железных зверя не надумают остановиться. Я крепко сжал папину руку. Потом немного подумал и обхватил его всего руками за пояс. Как много лет у меня уже не было этой возможности!
– Страшно было? – спросил папа, когда поезд из цистерн, наконец, кончился, и мы двинулись через второй путь.
– Ну так, – сказал я, глядя на переливающееся всеми цветами радуги масляное пятно в луже между рельсами. – А вот знаешь, у нас у одного мальчика в садике что случилось?
– Что?
– Родители разошлись, – осторожно произнёс я то, о чём размышлял почти непрерывно с той секунды, как проснулся в этом теле. – Его папа к другой тётеньке ушёл.
– Ну надо же!
– Вот так вот.
– Так случается, Андрейка, – сказал папа.
– И у нас так может быть? – спросил я тихо.
– Нет, у нас-то нет, конечно! – был ответ.
Я знал, что это наглое враньё, но не стал спорить. Было бы, конечно, интересно знать, не крутит ли он уже сейчас с той бабой, со второй женой, мамашей Юльки... Но как нормальный ребёнок без послезнаний и разумный попаданец, я смолчал.
  
2.5
 
Детский сад встретил меня запахом мокрых колготок, манной каши, ячменного «кофе» и скверно работающей канализации. От вида «собратьев по разуму», копошащихся в раздевалке, мне стало жутковато. Целый день в компании полутора десятков шестилеток! Бог, которому я молился вчера перед сном, точно решил приколоться надо мной за моё нытьё и неверие одновременно...