Пьющие ветер

Девушка нежно посмотрела на брата.
— Это значит, что я очень горжусь тем, что ты мой брат.
— Взаимно!
Мабель грустно улыбнулась.
— Давайте посидим посмотрим на реку, а потом я пойду, — предложила она.
Они сели на большой плоский камень, прижались друг к другу и стали похожи на зрачок циклопа в молочном небе, это было их царство, так они ускользали от общей судьбы, давно начерченной для них взрослыми. Они глубоко дышали, упиваясь ветром с долины, и выдыхали ветер, превращающийся у них в голове в приближающуюся бурю.
Его силуэт медленно вырисовывался в дымке перед ТЭЦ, здание которой таяло на заднем плане. Он поднял воротник куртки, засунул руки в карманы комбинезона, согнул их в локтях; о бедро билась пустая фляга. Весь день Мартин задавался вопросом, искренне ли говорила Марта, когда заявила, что ее желание собрать семью вместе было сильнее набожности. В глубине души он не верил в то, что она действительно может об этом задумываться. Он как-то привык к такому положению дел, еще до слов Марты и обвинений Эли. Должен ли он поверить жене и прислушаться к словам тестя? Осталось ли в сердцах детей место для отца? Он всегда считал, что лучшим способом сохранить семью было молчание и кулаки, тишина служила ему помощником, а кулаки — просто иной формой этой тишины, этого молчания, но силой ничего долго не сохранишь. Только словами. Теми, что мы друг другу говорим, теми, что мы слышим. И лишь потом их место занимают жесты.
В «Адмирале», беседуя с Гоббо, Мартин понял, что молчание — это тюрьма, в которой мы прячем свои страхи. Мартин глупцом не был, он не сомневался, что моряк понял, где у Мартина спрятаны скелеты в шкафу, а может, и у самого Гоббо имелись такие же, да и у всех людей тоже. В тот вечер ему хотелось спросить у Гоббо — так какой-нибудь лейтенант идет за приказом к генералу, прежде чем начать собственное сражение, — с какого боку подойти сначала к себе самому, с чего начать, чтобы наконец заговорить, чтобы, может быть, даже раскрыться.
С неба упало несколько капель, тяжелых, как ртуть. Мартин насчитал семнадцать, следующая капля отрикошетила от его лба, вода потекла по носу и исчезла в земле, не такая мощная, как первые. Восемнадцать... Дождь пошел сильнее, и он быстро потерял счет каплям. Глина под ногами, камни, трава, листья на деревьях, по которым стучал дождь, рождали ноты, ноты сливались в один звук, похожий на гудение пчелиного улья.
Вдалеке Мартин различил плотину, которую закрывал занавес дождя, дрожащий под порывистым западным ветром. Плотина как будто выпирала из реки, как будто была чем-то нечеловеческим, она наступала на город и, казалось, вот-вот развалится, как древние руины. Верхняя часть плотины представлялась Мартину смотровой вышкой. Он вообразил, что его поджидают вооруженные часовые, хотя, конечно, никого там не видел. Он вновь подумал о военных, затерянных в пустыне. Может быть, пришло время перейти на сторону противника, сдаться и не бороться более. Отправиться назад, довериться дождю, который показывал ему, куда идти. Всему свое время. Он поговорит с Гоббо попозже.
Мартин постучал носками ботинок по ступеньке, чтобы выбить грязь из промежутков между шипами. Он пересек крыльцо и вошел в дом. Сидевшая за столом Марта с изумлением посмотрела на его чистые ботинки, продолжая закручивать голубцы. Мартин поставил свою фляжку в раковину, отвинтил крышку и пустил в нее воду, затем вымыл руки и потряс, чтобы немного обсушить. Затем он снял пиджак и повесил его на крючок для одежды, подошел к столу и встал рядом с женой. Большие листья, развернутые в форме чаши, испещренные прожилками, были сложены рядом с глиняным блюдом, тазиком, наполненным начинкой, и катушкой кулинарной нити.
 
— Я говорил с Матье, — сказал Мартин.
— А-а!
— Он обижен на меня.
Марта погрузила руку в миску, достала горсть фарша, смяла, а затем аккуратно положила компактный шарик на капустный лист.
— Они все на нас обижены, — сказала она.
Мартин пододвинул стул и сел. Взял капустный лист. Капли воды соскальзывали с него, как маленькие стальные шарики, и разбивались о столешницу.
— То, что ты говорила о нашей семье тем вечером, ты это серьезно?
— Я не говорю того, чего не имею в виду, ты же знаешь.
— Возможно, уже слишком поздно сделать то, о чем ты говоришь.
— Что-то грядет, так что сейчас или никогда.
— А как ты думаешь, что будет дальше?
— Не знаю, но это определенно серьезно, и мы должны готовиться к этому вместе. Мы можем насмехаться над Богом, но не можем насмехаться над знаками, которые посылают нам небеса.
Мартин отложил лист и сцепил руки. Он выглядел уязвимым, даже жалким, сжимая вот так кулаки. Он глубоко вдохнул, прежде чем заговорить:
— Знаешь, когда я вернулся с войны, мне казалось, что я топчусь на холоде, переступаю с ноги на ногу, пытаюсь согреться. Хотя я ничего не ожидал, когда мы встретились, я почувствовал, что теперь стою обеими ногами на земле, что мне стало не так холодно. Я думал, время сотрет то, через что я прошел, что семья будет служить этой цели, что это достаточная точка равновесия, жена и дети, даже если я на самом деле не хотел их иметь. Я поддался на это, Марта, потому что благодаря тебе воспоминания стирались, уходили за горизонт, чтобы предложить мне другой горизонт, совершенно неизвестный, простой и очевидный; вы, женщины, обладаете такой способностью, вы можете убедить нас, мужчин, что мы можем стать великими, не прилагая никаких усилий.
Мартин смотрел, как Марта вертит голубцы.
— Ты ничего на это не скажешь? — спросил он.
— Я сделала все, что могла, — уклончиво ответила она.
— Нет, не все, что могла, а все, что хотела.
Руки Марты замерли, и она подняла глаза на Мартина.
— И ты считаешь, что это было неправильно?
— Я никогда не говорил, что это неправильно.
— Но звучит так, будто это было неправильно.
— Я видел зло вблизи, давным-давно, и от этого никуда не деться. Нет, я хочу, чтобы ты поняла: я намерен тебе помочь.
— Помочь, — повторила Марта.
Свободной рукой она нарисовала крест, проведя ногтем большого пальца по лбу, подбородку и щекам, по левой, а затем по правой.
Мартин схватил лист с начинкой, который держала Марта. Она не сопротивлялась. Он взял катушку, затем замотал капустный лист и откусил нитку. Марта смотрела, как он делает то, чего никогда раньше не делал. У нее затряслись от волнения руки, и она поспешила занять их, формируя новый шарик, новую планету из измельченной плоти, чтобы оставаться настороже.
— Ты собираешься и с ней поговорить?
— С Мабель? — спокойно переспросил он.
— Ты говорил, что попытаешься.
— Говорил.
— Было бы хорошо, если бы ты с ней поговорил. 
Мартин положил закрепленный ниткой лист и отогнал от тазика с фаршем муху.
— Думаешь, мы еще можем все исправить? — спросил он.
— Это ты говорил о великих мужчинах, не я.
Мабель как будто танцевала между столами. С подносом в руках она обслуживала столики, ходила туда-обратно, словно отказываясь от приглашения на танец, оставляя за собой нотки лимона, жасмина и кедра. В течение вечера она околдовала всех клиентов, всех без исключения. Те, кто до этого еще как-то сопротивлялся, больше не могли оставаться равнодушными к ее дикой красоте, никто не мог игнорировать ее. Ее движения воспламеняли пространство, обжигали взор. Она избегала взгляда отца, который, как ей казалось, с каждым вечером становился все тяжелее.
Мабель была объектом желания. Она не вела себя провокационно. Ее тело хотело ликовать, получать наслаждение. Ученик плотника обручился с другой, более респектабельной женщиной. Мабель скучала по мягкости его рук. Когда они иногда встречались в городе, он делал вид, что больше не знает ее, но она огорчилась лишь в первый раз. В остальное время она продолжала выбирать, для кого раздеться — только не для клиентов «Адмирала». Она не хотела закончить ночь в убогой комнатке наверху и никогда больше не иметь возможности спуститься вниз. Она себе в этом поклялась. Река же была слишком далеко, она туда больше не ходила. Было понятно, что это всегда будет происходить у кого-нибудь дома. Она кралась туда и обратно так, чтобы ее никто не заметил.