Все разбитые осколки (ЛП)

Нет, ворчание — это не то слово, это был крик, глубокий, грубый, мучительный крик. Я не думала о том, что делать дальше, только о том, что этот звук задел какую-то глубоко спрятанную струну внутри меня, и я должна была двигаться.
Дверь была закрыта, но я слышала звуки, доносившиеся изнутри. Я дергаю за ручку, ожидая, что она заперта, и приятно удивляюсь, когда дверь поддается, и я вхожу внутрь.
Атлас корчится на кровати, мышцы напряжены, на коже блестит пот. Кошмар держал его в своих когтях и рвал на части, но я знал, что Атласу уже нечего было отдавать. Он был сломлен, а кошмары отнимали у него все больше и больше.
Я бросилась через комнату: он заснул с включенной лампой, и она отбрасывала мягкий свет, который оставлял жуткие тени повсюду, даже на Атласе. Его красивое лицо было переплетением тьмы и света, голова откинута назад, шея и спина выгнуты дугой, сильные руки вцепились в простыни под его телом.
— Атлас? — шепчу я.
Он вздрагивает во сне.
— Нет, — тихо шепчет он. — Нет, пожалуйста, нет.
Мое сердце сильно бьется в груди.
— Атлас? — я забираюсь на кровать и ползу к нему. — Атлас, проснись.
Он корчится, стиснув зубы. Я вижу, как капелька пота скатывается по его виску, исчезает в густой шевелюре, и он снова дергается, словно испуганный громким взрывом.
— Нет! — рычит он.
Я двигаюсь, не в силах остановить себя, вынужденная сделать что-то, что угодно, лишь бы облегчить явную боль, впечатанную в каждую линию его тела.
— Атлас, пожалуйста, — шепотом прошу я, прижимаясь к нему, отдавая себя на растерзание.
Я внезапно оказываюсь на спине, рука обхватывает мое горло, сдавливая трахею настолько, что я не могу дышать, а другая рука сжимает мои запястья над головой. Если у меня и были какие-то сомнения в том, насколько он больше и сильнее меня, то это их развеяло. Я не могла пошевелиться, не могла дышать.
Мой рот беззвучно произносит его имя.
Атлас. Атлас, пожалуйста.
Его там не было. Его глаза были безжизненны, темная пустота, наполненная ужасом, кожа бледная, местами покрасневшая и с капельками пота. Он смотрит на меня так, словно готов убить.
Его пальцы все сильнее сжимают мое горло, сдавливая так, что кажется, будто он может его раздавить. Я дергаю бедрами, пытаясь сбросить его, но это бесполезно. Он убьет меня прямо здесь.
Самой опасной угрозой был не Джек, а Атлас.
Каким-то образом я прокричала его имя:
— Атлас!
Пальцы замирают.
Он все еще спит?
Он выглядел бодрым, двигался так, как будто не спал, но вел себя не так, как обычно. Мужчина вообще едва ли вел себя как человек.
— Ат… лас, — слоги звучат хрипло, это обжигает мне горло. — Пожалуйста.
Через полсекунды его глаза проясняются, а затем его рука тут же отпускает меня.
Я перекатилась на бок, задыхаясь, втягивая воздух. Горло жжет, слезы застилают глаза, я делаю большие вдохи, пока слажу шею руками.
Я чувствую его присутствие, но он не двигается.
Перевернувшись на спину, я смотрю на него, он смотрит в ответ, глаза дикие. Раскаяние, вина, сожаление — все это было вместе.
— Светлячок, — прохрипел он.
— Атлас, — мой голос был всего лишь влажным хрипом.
— Мне так жаль, — он придвигается ко мне, и я была бессильна остановить его, я не могла даже вздрогнуть. — Мне так чертовски жаль.
Его голова ложиться на верхнюю часть моего живота, руки обвиваются вокруг меня, чтобы крепко прижать к себе. Его губы шевелятся, но я не слышу слов, пока он не поднимает голову и не встречается с моими глазами.
— Прости меня, — умоляет он, опуская взгляд к моему горлу. — Прости.
Я не знала, какие повреждения он причинил, какие следы оставил, но вины и сожаления на его лице было достаточно, чтобы понять, что дело плохо.
— Все в порядке, — шепчу я, даже не будучи уверенной, что все так. — Я в порядке.
Ложь выходит настолько легко, что меня это должно было насторожить. Но мне нужно было, чтобы с ним все было в порядке. Мне нужно было, чтобы он чувствовал что-то еще, кроме страха, этой боли, вины и гнева.
 
Я не винила его в случившемся, сны — те еще звери, но означало ли это, что я его не боялась? Конечно, нет.
— Светлячок, — прошептал он, опуская голову. — Мой светлячок.
Его руки обнимают меня нежно, бережно, он гладит мою кожу, мое тело, словно я — самая дорогая вещь на свете.
— Знаешь, почему я называю тебя светлячком? — шепчет он.
— Нет, — вздыхаю я, проводя рукой по его мокрым от пота волосам, убирая густые пряди с его лица и от глаз.
— Когда я был маленьким, — начинает он, — после того, как нас с Ашером забрали у Марии, мы часто ходили в одно место, наверное, его можно назвать поляной. Дом, в котором сейчас живет Габриэль, никогда не был семейным поместьем. Лукас, брат Габриэля, продал поместье задолго до того, как Габриэль вступил во владение им.
— Хорошо?
— Мы жили в прекрасном особняке, — говорит он почти с тоской. — В месте, которое казалось таким далеким от цивилизации, что трудно было поверить, что Редхилл находится всего в нескольких милях от него. Туда меня и отвезли, когда мне было шесть лет. Там были лошади, коровы, грунтовые дороги, но каждый вечер после десяти мы с Ашером выходили за пастбище к лесу, который казался полной противоположностью океану, который мы всегда могли видеть.
— Мы исследовали его день за днем, пока однажды не нашли маленькую полянку, где трава была такой длинной, что доходила нам до пояса. Нам было по девять лет, когда мы нашли это место. Но только когда нам обоим исполнилось по тринадцать, они вышли поиграть. Я не знаю, что изменилось, но так оно и было…
— Они? — спрашиваю я, когда он замолкает, пальцы вычерчивают узоры на моем теле.
— Светлячки.
Я контролирую свое дыхание, останавливая шокированный вдох, чтобы он мог продолжить.
— До этого момента я никогда не чувствовал, что живу, — он смеется без юмора, его голова прижимается ко мне еще больше, как будто я была для него канатом, и если он отпустит его, даже на мгновение, то потеряет нить, которая удерживала его здесь. Его тепло и запах окружают меня, его слова проникают в меня. Я представила себе ту поляну с маленькими светлячками, которые привели в трепет маленького мальчика.
— Какой тринадцатилетний подросток не чувствовал, что он живет, а? Как бы то ни было, мы отправились на эту поляну, которая сильно заросла в летнюю жару, повсюду прорастали цветы, солнце освещало траву, а из леса, окружавшего маленькую территорию, доносились звуки животных.
— Но именно ночью я по-настоящему почувствовал покой. Была новая луна, только звезды усеивали небо, и я сидел там, рядом с Ашером, когда первое небольшое сияние появилось над травой.
— Ашер, — прошипел ему я. — Ашер, посмотри!
Он вдыхает, вспоминая.
— Он смотрел, но не видел того, что видел я. Он был прямо там, этот парящий шар солнечного света. И я почувствовал его внутри своей груди, как будто этот маленький жучок забрался ко мне под кожу. И это заставило меня чувствовать себя так, как я не чувствовал раньше. Мы продолжали возвращаться на ту маленькую поляну, не часто, но достаточно, чтобы дать мне надежду. Через некоторое время я перестал туда ходить, но три месяца назад я вернулся туда.
— Ты их видел? — шепчу я.
— Нет. Они не вернулись.
— Может, просто время было неподходящее, — мягко говорю я, чувствуя тепло его слов на своей коже. Он называет меня светлячком, потому что я вызываю у него чувства. Тогда почему он ведет себя так, будто ненавидит меня половину времени?
— Нет, — тихо прошептал он, — они не вернулись, потому что я больше не достоин их света.
Глава 21
◦●◉Атлас◉●•◦
Слабость. Я был так чертовски слаб.
Вот она, блядь, утешает меня после того, как я обхватил руками ее горло и душил. Я уверен, что если бы не пришел в себя, то убил бы ее. Раздавил бы ей трахею голыми руками.