В тени меча. Возникновение ислама и борьба за Арабскую империю
Но как же тогда быть? В 270 г., через несколько десятилетий после аннексии Эдессы, появился намек на возможный выход. Зеновия (Зенобия), царица города-оазиса Пальмиры, расположенного на полпути между Антиохией и Ктесифоном, замахнулась на весь римский Ближний Восток – не больше и не меньше. Сирия, Египет и большая часть Малой Азии подверглись неожиданному нападению ее армий. Ее звездный час был недолгим. Потерпев поражение в 272 г. в районе Антиохии, она была схвачена, увезена в Рим и показана всему городу как живой трофей, а ее столица была оставлена медленно разрушаться. Истинное значение ее быстрого взлета – словно комета – заключалось не в траектории движения, а в обстоятельствах, сделавших его возможным. Поражению и унижению Зеновии соответствовала судьба императора Валериана двадцатью годами раньше. Он был пленен монархом-соперником, владения которого не уступали римским, – повелителем недавно созданной империи Ираншехр. Используя цезаря в качестве подставки, чтобы сесть в седло, Шапур недвусмысленно объявил (причем в выражениях, с которыми больше ни один римский император никогда не мог не считаться) о появлении на мировой сцене новой империи, равной Римской. Для арабов подъем дома Сасанидов тоже оказался чрезвычайно важным. Пустыни, в которых они жили, стали границей не одной супердержавы, а двух. Расположенные вдоль линии геополитического разлома, они больше не могли сохранять даже самый ненадежный нейтралитет. Однако зловещий скрежет, сопровождавший сдвиг двух тектонических плит – Рима и Ираншехра, – попутно сокрушивший независимость таких городов, как Эдесса и Пальмира, принес и бедствия, и новые возможности сверхподвижным арабам. В конце концов, в зоне военных действий нет ничего опаснее, чем мобильный отряд закаленных воинов. И Риму, и Персии воины были остро необходимы. И арабы с удовольствием служили тем, кто больше платил.
Для римлян ничего нового в использовании варваров не было. И на Рейне до краха Западной империи, и на границах Сирии и Палестины имперские власти имели опыт в найме на службу племен – foederati. Еще до возникновения персидской угрозы (во II в.) римляне с успехом привлекали племена пустыни на службу. Пример такой конфедерации – Самуд – воспет арабскими поэтами71. Оказалось, что даже самые гордые и вечно раздробленные племена пустыни при определенных обстоятельствах могут объединяться в shirkat – ширкат – «партнерство»72. Подобный урок на фоне эскалации конфронтации супердержав определенно не остался незамеченным честолюбивыми вождями племен. Горизонты неуклонно расширялись, дикие фантазии сменялись реальностью. В 328 г., например, один арабский военачальник был похоронен под могильным камнем с высокопарной надписью, что он являлся царем всех арабов. Титул фальшивый и беспрецедентный, но вместе с тем наводивший на определенные размышления. Рим и Ираншехр упорно старались превзойти друг друга в найме на службу племен кочевников, и потенциальные доходы наемников возрастали. Хотя конфедерация Самуд давно взорвалась под ударом – во всяком случае, так утверждали арабы – молнии, ее место заняли другие федераты (в IV в. некоторые подразделения в Палестине и Египте еще считались принадлежавшими к Самуду, но ни одного, насколько нам известно, не было за пределами Римской империи). Любопытно, что римские авторы с IV в. начали использовать новое слово для обозначения арабов – производное от shirkat – «сарацины»73. Хотя сами римляне, судя по всему, не представляли его первоначального значения, и их понимание слова «сарацины» ограничивалось традиционным стереотипом – кочевники, дикари и бандиты, тем не менее его использование намекало на некий новый порядок. В жарких пустынях между Палестиной и Месопотамией арабские кочевники больше не делали что хотели и не были, как раньше, «фрилансерами». Они продолжали заниматься обычными делами – захватом рабов, кражей скота, набегами на приграничные форты и разграблением караванов, но теперь все чаще делали это как агенты соперничавших супердержав. «Для арабов обеих сторон, – говорили встревоженные жители плодородного полумесяца, – война между Персией и Римом – источник очень больших доходов»74.
Этот тезис был проиллюстрирован как нельзя лучше в городе, считавшемся в Аравии воплощением силы и роскоши. Город Хира находился в нескольких милях от Суры, на южном краю Месопотамии. Но с таким же успехом он мог располагаться бесконечно далеко от лекционных залов раввинов. Пребывая в оазисе между Евфратом и пустыней, он был во всех отношениях местом гибридов. Опора Сасанидов, бастион, преграждавший путь с юга к Ктесифону, он был под командованием не перса, а араба. Banu Lakhm – «сыны Лахма» – уже давно базировались в регионе, где весьма комфортно существовали как наемники шахиншаха. Даже при Перозе, несмотря на все соблазны его правления, они оставались преданными персидской короне. Решение было расчетливым, и в свое время награда не заставила себя ждать. Кавад, как всегда передовой, даровал Лахмидам беспрецедентное продвижение: вскоре после начала в 502 г. войны с Римом он назначил их молодого и способного вождя Мундира править как царь арабами всех разбросанных племен, бывших в то время союзниками Ираншехра. Хира – беспорядочное скопление поселений, в котором соседствовали стены из грязевых кирпичей и лагеря, сады с низкорослыми кустарниками пустыни, пшеничные поля и стада верблюдов, – обеспечила вождя Лахмидов возможностью продемонстрировать с самой выгодной стороны новый тренд – сплав царской власти и бандитизма. Недаром название города означает «лагерь»75. Мундир, живший то во дворце, то в шатре, имел целью совместить лучшее из искушенности персов с самыми благородными традициями своего народа. Доходы от грабежей тратились не только на наращивание его наступательных возможностей, но и на многочисленные удовольствия жизни араба. От верховых лучников до поэтов, от бандитов до танцовщиц – все это имела Хира. Здесь можно было найти даже чудаковатого писаря, ибо именно в этом городе, так утверждали арабы, они научились излагать свои мысли в письменной форме. Неудивительно, что в Хиру стекались мигранты со всей пустыни, желая заручиться покровительством Мундира. «День и ночь в Хире, – говорили арабы, – лучше, чем целый год медицины»76.
Ни один город, расположенный в сфере влияния римлян, не мог соперничать с Хирой. Причем этот факт отражал не отсутствие контактов между арабами и Римом, а их удаленность и древность. Вдоль западного края пустыни никому не казалась необычной идея о том, что владения кочевников и город могут соединиться. Набатеи и много других племен веками были подданными Римской империи. Один из них даже стал цезарем: Филипп, тот самый император, который председательствовал на празднованиях тысячелетия столицы, происходил из города на границе, к востоку от Галилейского моря, и имел ироническое прозвище «араб». Существование поселений, таких как родной город Филиппа на окраине пустыни, являлось свидетельством искреннего интереса, с которым арабы, не меньше чем другие народы империи, принимали pax Romana и пускали корни.
Нигде это не было более явным, чем в безводной пустыне Негев, которая тянулась между Синаем и Петрой, где, когда Мундир устанавливал свой режим в Хире, на песке вырастали виноградные лозы и оливы. Пойди по одной из мощеных дорог, которые пересекают регион, и вскоре на горизонте увидишь город, поднимающийся, словно мираж, над пустыней, рай из сельскохозяйственных земель, каменных домов и бань. Чудо? Вряд ли. Бесконечную битву с песками можно было выиграть только адским трудом, да и то с помощью цистерн, акведуков и дамб. Города пустыни Негев, хотя вода в них иногда была солоноватой, да и пустыня, раскинувшаяся вокруг, отнюдь не радовала глаз, были аванпостами внешнего мира. Даже в самом далеком и изолированном поселении под названием Нессана, в котором делали последнюю остановку шедшие в Синай паломники, существовали чиновники, писавшие по-гречески, и будущие правоведы, изучавшие латынь. Через два с лишним века после того, как Константин перевез Палладиум в свою новую столицу, в местной библиотеке можно было найти копию «Энеиды». В Нессане и время, и расстояние исчезали: ведь мифы, о которых пел Вергилий, были старше, чем Рим. И в глубине одинокой пустыни людей завораживали рассказы о горе Олимп, где греческие боги отдыхали на изысканных кушетках с не уступавшими им в великолепии богинями, а вино им подавали прекрасные юноши.