Барышня ищет работу (СИ)

А когда дошло до тела, пришла боль, сильнейшая боль. Намокало постепенно, по чуть-чуть, но ширилось и росло.
А потом я ощутила что-то внутри меня. Не вполне моё, кажется, но он там было. Глухо ворочалось, будто хочет на волю. Пробует какие-то границы, тыкается в разные места.
Я закрыла глаза, чтобы отрешиться от этого всего, я потерялась… и проморгала прорыв. Кажется, зелёная гадость что-то намочила или даже прожгла, и внезапно встретилась там, внутри, с чем-то. И это самое, непонятное и неизвестное, запертое так глубоко, что его никто не видел, не знал и не ощущал, даже я сама, теперь с ликованием устремилось наружу.
Я услышала разве что слитный крик Софьи и Антонии, и больше не слышала ничего.
 22. Серебристое пламя 
22. Серебристое пламя
Его высокоблагородие Михал Себастьян Соколовский, чиновник для особых поручений при губернаторе Восточной Сибири, лежал в доверенном ему дальней роднёй на время службы доме в состоянии презреннейшей немощи.
О нет, он ни мгновения не пожалел, что взялся тушить пожар, не дожидаясь прибытия пожарной команды. Потому что стоит тем немного замешкаться — и всё, нет и дома, и двора, и как бы ни соседних домов тоже. Вероятность, что огонь перекинулся бы через улицу на дом его родственников, невелика, но — если пожар не тушить, то ещё и не такое случается.
Причина пожара была прозаична — сумасшедшая соседка, за которой не уследили родные, зачем-то потащилась ночью со свечой на сеновал, тот и загорелся. Она, правда, и оказалась единственной пострадавшей на том пожаре — потому что задохнулась ещё до того момента, как Соколовский пришёл и собрался прихлопнуть огонь магической силой. И ведь его после даже спросили об этом, наутро, когда полицмейстер Корнеев лично прибыл к нему, чтобы узнать — что там вышло ночью. Соколовского совершенно не держали ноги — а вы попробуйте потушить пожар силой некроманта, да не просто пожар, а когда уже половина двора полыхает, и после того остаться на ногах, а я погляжу, думал он, спускаясь к гостю. Впрочем, Павел Иванович — человек в целом понимающий, хоть и не маг, он совершенно удовлетворился рассказом о том, что Соколовский услышал крики, оделся, переместился теневой стороной мира к горящему зданию, не обнаружил в нём живых и прихлопнул огонь силой — как смог. Нет, старушка уже была мертва. Да, сколько-то амбарных крыс и мышей передохло, но что ж теперь, уже как есть, туда им и дорога.
И после ухода Павла Ивановича можно было снова вернуться в постель, не слушать бесконечную болтовню камердинера Алёшки, приставленного отцом, закрыть глаза и вспомнить, с чего началась та дурная ночь. А началась она с беседы крайне занимательной, и Соколовский отчаянно жалел о своей нынешней немощи главным образом потому, что нет никакой возможности продолжить тот разговор — с прелестной Ольгой Дмитриевной, с недавних пор служащей в доме соседки, госпожи Серебряковой.
Красавица Ольга Дмитриевна всем, на его взгляд, была хороша — и тонким станом, и тёмными очами, и грациозными движениями, а более всего тем, что прибыла из-за грани мира. Соколовский уже какое-то время нисколько не сомневался в этом моменте, хоть красавица пока и не призналась. И это не говоря ни полслова о том, что, судя по её же словам, она обладала некоей весьма любопытной наследственностью… правда, пока та наследственность никак себя не проявила.
Потому что если госпожа Филиппова ещё и маг-некромант, то нечего ей делать в компаньонках пусть даже у одной из богатейших особ, проживающих в губернском городе Сибирске, ей учиться надо. Но сила, могучая и страшная, не давала о себе знать, и лет барышне было уже не пятнадцать даже, а двадцать пять, как удалось выяснить. Всё это выглядело весьма странно, и будило любопытство, и хотелось расковырять этот вопрос, чтобы понять, понять до конца… но скорбной головой Анне Дмитриевне Телицыной приспичило среди ночи пойти в сарай с сеном, и любопытнейший разговор пришлось прервать.
 
И вот теперь он уже начинал злиться на своё бессилие — потому что мог подняться, и даже вытерпеть процедуру одевания, но совершенно не мог долго стоять, разве что — сесть, привалиться к спинке кресла и опять же дремать.
Решено, сегодня он ещё потакает своим немощам и дремлет, а завтра — навестит барышню в доме её хозяйки.
Хозяйку, к слову, тоже надлежало поспрашивать, и даже — сурово поспрашивать. До Ольги Дмитриевны на этом месте за последнее пять лет перебывало шесть девиц. Одна — крестьянского сословия, две — мещанского и три — купеческого, последняя — та самая Татьяна Алексеевна, о которой его спрашивали в Нижнеудинске родные. И он пообещал разузнать, а сам подумал, что и об остальных что-то выведать тоже будет совершенно не лишним. Как это — уехали, и никто не знает куда, и весточек никому не подают, так не бывает.
Впрочем, каких-то дружеских связей помянутые барышни ни с кем в городе не завязывали. Говорят — Софья Людвиговна сторожила их всех, как орлица, от себя ни на шаг не отпускала, держала в строгости. Но вот ради их доброго имени или же ради чего другого — это предстояло понять. Потому что если у тебя нет друзей, то в час, когда ты пропадёшь бесследно, никто о тебе и не вспомнит.
И если подозрения его не беспочвенны, то прелестная Ольга Дмитриевна тоже находится в опасности, понимать бы — насколько велика та опасность. Или же нет, и он себе всё это попросту придумал?
Соколовский дремал, но вспышку магической силы, хуже того — родной, некромантской магической силы он проморгать никак не мог. Подскочил на постели, словно здоровый, озирался — что, откуда? Постепенно сонное сознание прояснилось, и стало очевидно, откуда — из соседнего двора, из дома милейшей госпожи Серебряковой.
Так, главное сейчас — одеться. И добраться туда, а дальше уже — будет проще.
Алёшка услыхал, что он ходит по комнате и берёт вещи, всполошился.
— Вы, барин, куда среди ночи, мало вам было прошлого раза, да и позапрошлого тоже?
— Одеться помоги.
— А что я потом пану Севостьяну скажу?
— Сам скажу. Сюртук давай.
— Что, и шляпу тоже? И сапоги?
— Обойдусь. Ботинки неси.
На улицу он не пойдёт, там приморозило сегодня. Так доберётся.
И не поверите, добрался. В тенях стихийная вспышка сияла не хуже того позавчерашнего пожара — чистым серебристым пламенем, на неё и шёл. А дойдя, первым делом вдохнул в себя, втянул то лишнее, что серебрилось вокруг, и в живом мире, и в неживом, и это дало ему силы, чтобы сделать ещё один шаг вперёд и увидеть уже, что тут творится.
Тут — в кабинете Серебряковой, а что — о, на это стоило поглядеть, только, конечно, из безопасного места. Соколовский первым делом проверил дом и остальных его жителей — и увидел недурственную защиту, прямо вот хорошую и прочную. За ней спали, и на этом этаже, и в подвале — и не ведали ничего о том, что здесь происходит.
А здесь в одном кресле полулежала с закрытыми глазами почему-то магически привязанная Ольга, во втором под дополнительным защитным коконом хрипела почтенная Софья Людвиговна, а в углу за письменным столом, в темноте, кто-то с рычанием кого-то рвал. Запущенный туда осветительный шарик показал и вовсе дивное — Антонию, камеристку и ближнюю женщину Софьи, терзала рысь. Соколовский не мог понять, что к чему, примерно пару ударов сердца, потом вспомнил — точно, чучело рыси, которое всегда, сколько он помнил, висело на стене этого кабинета. Ну да, ну да, нечего злить некроманта.
Рысь оторвать, вернуть в надлежащее состояние и на стену, Антонию не спасти, с Софьей сейчас придётся поговорить. Но сначала — Ольга.
Соколовский скользнул сквозь защиту в её комнату, оглянулся — точно, сняли амулет, дуры бестолковые. Подхватил его, укрепил защиту — чтоб все прочие спали, ибо нечего, вернулся в кабинет — и надел крест Ольге на шею, и убрал магические путы, не дававшие ей окончательно провалиться в тени. Но с амулетом уже и не провалится.