Книжный на левом берегу Сены

Наконец, она дотронулась до руки Сильвии и крепко ее сжала.
— Вот увидишь, нужный случай обязательно подвернется, — сказала она убежденно, — точно так же, как подвернулась улица Дюпюитрена.
Есть ли что-то, чем она могла бы поторопить этот самый случай?
Где-то через неделю после того, как пришло письмо Карлотты, в лавку заглянул Эзра Паунд. Уже начался октябрь, а Сильвия так и не видела его со дня того примечательного обеда у Андре Спира в июле, хотя с тех пор Джеймс Джойс, к ее немалому удовольствию, сделался почти ежедневным посетителем «Шекспира и компании». О, они могли часами напролет играть словами и беззлобно подтрунивать над путешествиями, книгами и общими друзьями. В обществе Джойса самые, казалось бы, обыденные дела приобретали литературное измерение: сигареты она брала закурительно, macarons Адриенны назывались крупинками небесной манны, а любого, кому она вручала томик «Листьев травы», Джойс умолял молитвенно читать поэзию Уитмена. В общении он был ничуть не менее блистательным, чем в своих произведениях. И даже больше. В иные моменты ей приходилось напоминать себе, что все это не сон, а ее реальная жизнь, что Джеймс Джойс — ее друг и весьма симпатизирует ей, иначе не заходил бы почти каждый день к ней в лавку скоротать часок-другой в ее обществе.
Визит Эзры Паунда представлялся для Сильвии подарком, отчасти потому, что он был в лавке редким гостем. На сей раз вместо расспросов о новых поступлениях он с порога взялся осматривать ее столы и стулья, что пришлось очень кстати, так как на днях Сильвия раздобыла старинный пристенный столик, выброшенный за ненадобностью на обочину сельской дороги, и он нуждался в ремонте. Не прошло и нескольких минут, как Эзра уже распластался на полу и разглядывал антикварную вещицу снизу, пытаясь выявить причины ее колченогости.
— Слышали последние новости об «Улиссе»? — спросил он.
— Нет еще, расскажите. Видимо, они в самом деле свежие: Джойс был у меня пару дней назад и ни о чем таком не упоминал.
— Да? А ведь он не менее недели в курсе.
— В курсе чего?
— Так ведь судебный процесс затевается.
— Что? — И он ни слова мне не сказал? Она почувствовала горькую обиду, точно ребенок, которого не приняли играть в салки.
Эзра вылез из-под столика и уселся, чтобы растолковать ей, в чем дело.
— На следующий день после взрыва на Уолл-стрит Джон Самнер осчастливил посещением книжный магазин на Вашингтон-сквер с единственной целью — приобрести последний выпуск «Литтл ревью», где напечатан эпизод «Навсикая» из «Улисса». И тут же натравил полицию арестовать владелицу магазина Джозефину Белл за продажу порнографии. Так что теперь ее и двух редакторов «Литтл ревью», Джейн и Маргарет, таскают по нью-йоркским судам по обвинению в распространении непристойностей. А Джон Куинн взялся защищать их.
— Нет.
— Да.
И Паунд снова скрылся под столиком, где с величайшим усердием принялся орудовать отверткой.
Сильвия так и осталась стоять с раскрытым ртом и сжатыми кулаками. Когда к ней вернулся дар речи, она спросила:
— Разве Джозефина Белл не замужем за своим деловым партнером? За Эгги Аренсом? Почему тогда его тоже не арестовали?
— Наверное, его просто не было в магазине, когда явилась полиция.
Эзре наконец удалось подтянуть какие-то ослабшие болты, и с торжествующим «Эврика!» он снова показался из-под столика.
Однако Сильвия очень сомневалась, что муж Джозефины по чистой случайности отсутствовал в магазине, когда ее взяли под арест, и что по чистой случайности в подсудимые определили одних женщин — саму Белл, а также Маргарет Андерсон с Джейн Хип. При всей своей просвещенности Эзра Паунд прохладно относился к феминизму, но сейчас Сильвия почла за лучшее не заводить о том споров. Если борьба за права женщин чему и научила ее, так это тому, что есть такие ситуации, когда промолчать не менее важно, чем высказаться напрямоту. И потом, что-то в ее груди все еще саднило при мысли о том, что ее друг Джойс не удосужился сам обо всем ей рассказать. Неужели из-за того, что она женщина?
 
Закурив, Сильвия затянулась так сильно, что даже немного закашлялась.
— Почему Самнеру вздумалось провернуть все это на следующий день после взрыва? Ни за что не поверю в простое совпадение.
— Согласен. Самнер вообще большой ненавистник всякой иностранщины. Всего настоящего. Всего нового. Он уже давно точит зубы на Джойса, и, если хотите знать, лишь потому, что Джойс, видите ли, ирландец.
Ну а как же. Пускай половина жителей Нью-Йорка ирландцы, то были свои, американские, ирландцы. Ирландцы из Таммани-холла[72]. Теперь, когда они оказались у власти, им ох не хотелось вспоминать, откуда они. «Что ни случись, всех собак вешают на иммигрантов», — писала ей Карлотта. Паунд развил эту мысль в новом направлении, которое Сильвии и в голову не приходило:
— И все равно Джойс куда больше выглядит европейцем, нежели ирландцем. Или даже русским. Троцкистом. Тьфу ты! Не приведи Господь. А между прочим, его сочинения куда как выше разумения таких субъектов, как Самнер, и уверяю вас, это не может не бесить его, ведь даже ему хватает умишка понять, что он ни бельмеса не смыслит в том, что пишет Джойс.
Паунд вбил в столик новый гвоздь, а после со вздохом сказал:
— А еще больше портит дело то, что Маргарет с Джейн одно время поддерживали Эмму Гольдман[73].
Ну да, ту печально известную анархистку. Впрочем, во взрыве на Уолл-стрит ее не винили, эта честь отошла Луиджи Галлеани[74].
— Значит, Маргарет и Джейн под прицелом у тех, кто все еще поддерживает Закон о подстрекательстве[75], как Самнер, — заметила Сильвия. Господи боже, сколько же законов напринимали, чтобы заставить всех ходить по струнке: Закон Волстеда, Закон о подстрекательстве, Комсток…
Эзра согласно кивнул.
— Прибавьте сюда, что в «Навсикае», помимо прочего, говорится о мастурбации, и мы получим полный набор дремучих мещанских предрассудков нашего отечества, так сказать, в одном флаконе.
Мастурбация? Произнесенное вслух, да еще так походя, это слово повергло Сильвию в шок. Нет, сама она ни за что бы не осмелилась вымолвить его. Но мелькнула следующая мысль: «Как же старомодно с моей стороны». Между тем одним из достоинств новой литературы было то, что она в открытую называла вещи, долгое время остававшиеся табу. Джойс свободно использовал это слово в своем произведении. Мастурбация. И Сильвия решила возразить Паунду, сочтя, что их дружба переживает ее выпад:
— А я подозреваю, что корень проблемы не столько в Леопольде, сколько в Герти, в ее готовности показать ему свои панталоны. Женщин же всегда винят в таких случаях, сами знаете. «Мадам Бовари». «Анна Каренина». «Алая буква». «Сестра Керри».
— Ну да, — не глядя на нее, буркнул Эзра.
Не смутившись этим и надеясь, что сумеет преодолеть его внезапную сдержанность, Сильвия надавила настойчивее:
— А может быть, тот эпизод как раз потому так задевает некоторых читателей, что наш Джойс и не думает винить Герти за похоть Леопольда?
— Не сомневаюсь, — сказал Паунд как отрезал.
Какой позор. Он не желал вдаваться в тему, она это ясно видела. Точно такая же уклончивая молчаливость нападала при подобных разговорах на других ее друзей мужского пола, по-настоящему дороживших отношениями с ней. Определенно, они считали, что никакая дружба не выдержит открытых споров по гендерным вопросам.
Как ни задело Сильвию поведение Эзры, она подавила раздражение и, пока докуривала сигарету, попробовала зайти с другой стороны, чтобы вернуть их к общему согласию.
— Во что же превращается наша страна, Эзра?
— Она провалилась в глубокий сон, и, похоже, никому не под силу разбудить ее, — ответил он, выкатываясь из-под столика.