А.Н.О.М.А.Л.И.Я. Дилогия
– Вика, а как же наш мальчик? – тихим голосом спросил он. – Как же…
– А как же я? – не дала договорить она. – Я понимаю, ты делаешь вид, что не замечаешь, как он меня мучает. Если я злюсь, он ВОТ ТАК смотрит на меня. Как инопланетянин. Я рассказываю о своем детстве, он смотрит на меня ВОТ ТАК. Он спросит что‑нибудь: почему люди женятся или зачем в школе ставят отметки, я начинаю объяснять, и через минуту он опять смотрит на меня ВОТ ТАК! ВОТ ТАК, понял?
– Вика, я же говорил тебе, не вдавайся в долгие объяснения. Тебе только кажется, что ты объясняешь. А ему понятно, что ты сама толком не разобралась. Вот он и улыбается.
– Да что ж мне, совсем заткнуться?
– Могла бы и потерпеть, он все‑таки главный человек в нашей семье.
– А с какой это стати он главный? Видишь, ты какой, когда тебе удобно, ты ложишься под кретинов, а когда нет… У кретинов дети небось не главные в семье. У них семья другая, как в восемнадцатом веке, патриархат какой‑то… Будь последовательным. Раз уж ты с них пример берешь…
Чагин покраснел от ярости.
– Вика, – еле сдерживаясь, сказал он, – у нас дома мы будем называть их тихими.
– Как хочу, так и называю! Кретины! – вдруг крикнула она. – Кретины!
В следующую секунду Вика сорвалась со своего места, опрокинув стул, и подбежала к открытому окну.
– Кретины! – успела крикнуть она в окно, прежде чем Чагин схватил ее, поднял на руки и потащил в спальню.
Она отбивалась, а Чагин крепко прижимал ее, целовал искаженное лицо.
– Хорошо, мы поедем. Поедем, – говорил он.
– Как могло так получиться? – говорила, всхлипывая, Вика, лежа поверх покрывала. Чагин сидел рядом с ней и держал ее за руку. – Почему наш мальчик мутировал, а мы – нет?
– Это не мутации.
– Какая разница! Он не такой. – Вика повернулась, спрятала лицо, уткнувшись в бедро Никиты, и снова заплакала. – Какая разница?..
– Ну а как же мы будем с ним в Секторе? – спрашивал тихо Чагин. – Леша не сможет там жить. Здесь он среди своих. А там он не выживет.
– Ну, мы же об этом ничего не знаем, – глухо, в ногу Чагина, проговорила Вика, – какая там жизнь. Давай попробуем. Виталий говорил, что мы сможем взять прислугу из тихих и даже каких‑нибудь друзей для Леши.
Она подняла лицо, и на нем сквозь слезы всплыла лукавая улыбка:
– Там восемь спален! Ты представляешь? Спален, а не комнат.
Чагин ничего не сказал на это, хотя по окраинам Москвы несложно было найти неплохой дом для семьи из трех человек, и он даже когда‑то предлагал Вике переехать из панельного дома, но она не захотела, потому что это была квартира ее родителей, и это хоть как‑то связывало ее со старым, допереворотным миром. «Где они сейчас? – подумал о родителях Вики Никита. – И где мои старики? Живы ли?»
– Давай только, я поеду вначале один, осмотрюсь, приготовлю все, – сказал он. – А дня через три‑четыре и вас заберу. Согласна?
– Хорошо, – сказала Вика, постепенно успокаиваясь.
Она села, спустила ноги на пол.
– Пора ужин готовить, – сказала она. – Как я? Страшная? Все поразмазывалось, да?
– Терпимо, – улыбнулся Чагин, поднимаясь. – Пойду, приведу дела в порядок.
– А ты заметил? – остановила его в дверях Вика.
– Что?
– Ты заметил, какие замечательные у него духи? – сказала она, вытирая слезы тыльной стороной ладони.
Адамов
Еще ночью воинские части, расположенные в данном районе, были приведены в состояние боевой готовности. По окончании допроса Саши Попова прошло короткое совещание, и сразу после него тщательно отфильтрованная информация была передана в разведуправление, руководству страны и совсем уже в усеченном виде – в МВД. Улей зажужжал. Неясно было, как долго мы сможем скрывать произошедшее от населения, но пока решили на подъездах к складам с «керамикой» выставить простые милицейские посты, а на объект отправить небольшую ударную группу.
В десять пятьдесят две, проехав Орехово‑Зуево насквозь, мы подъезжали к восточной окраине этого разросшегося поселения ткачей. Было холодно, минус десять, не меньше. Падал редкий и мелкий снег.
То, что я увидел еще издалека, мне не понравилось. Дорога была перегорожена специальными пластиковыми конусами оранжевого цвета. Перед этой полосой заграждения, с нашей стороны, стояли: рейсовый автобус, бортовой ЗИЛ, маршрутка номер 215, и за ними несколько легковушек. Несмотря на мороз, двигатели всех автомобилей почему‑то были заглушены. Приехавшие люди покинули свои транспортные средства, толпились на дороге и явно волновались. Хотя это не совсем точно сказано. На самом деле, мне еще никогда не доводилось видеть такую реакцию толпы. Приблизительно половина мужчин, женщин и детей бегали туда‑сюда и кричали, в то время как другая половина, наоборот, стояла как вкопанная и молча глядела куда‑то выше голов, на восток.
В этом направлении, на переднем плане, метрах в тридцати с той стороны оранжевых конусов, видны были зеленый милицейский УАЗик и бело‑синие «Жигули» ДПСников. Менты, в отличие от высыпавших на дорогу гражданских, почему‑то плотно засели в машинах, вокруг бегал только одинокий толстый сержант в милицейском бушлате и в шапке с отвернутыми ушами.
Метров за сто от скопления людей и техники наш «Лексус» внезапно дернулся, что‑то словно ударило в днище, в коробку передач, колеса заклинило, и нас понесло. К счастью, асфальт еще не успело как следует присыпать снежком, и мы, немного покрутившись, остановились поперек дороги почти у ног толпившихся. Стоило нам справиться с заносом и замереть на месте, как толпа разразилась ликующим криком. Они показывали на нас, подпрыгивали, поворачивались друг к другу, и мне показалось, что смысл их подпрыгиваний можно было перевести как: «Я же вам говорил!» Сержант с толстой харей бежал к нам.
– Он смеется? – спросил Бур, сидевший на заднем сиденье, и снял автомат с предохранителя.
Похоже, сержант действительно смеялся на бегу. Ноги в сапогах разлетались в стороны, болтались уши зимней шапки, руки тянулись к нам, а рот кривился. Мы опустили стекла и воочию, если можно так выразиться, услышали этот немного жуткий смех. Это не был смех российского милиционера. Это был смех Галилео Галилея, которому инквизиция поверила, что Земля вертится.
– Стоять! – крикнул я, и сержант споткнулся, взмахнул руками и упал на одно колено.
Мы с Буром вышли из машины. Двое остались внутри прикрывать нас. Сержант встал, на коленке у него расплывалось пятно снега с грязью.
– У вас двигатель нае…улся? Так? Нае…улся? – В лице его испуг замечательным образом сочетался с восторгом.
Толпа у автобуса шумела.
– Ко мне! – скомандовал я сержанту. – Быстро. Отвечай, в чем дело. Пять секунд.
Бур тем временем рыскал глазами вокруг.
– Фенька! Фенька нае…улась! – выдохнул запыхавшийся сержант.
– Какая еще Фенька? – возмутился Бур.
– Это они завод «Фенолит» так называют, – не спуская глаз с сержанта, сказал я.
В этот момент из милицейского УАЗика вылезли трое в форме, и один из них, в офицерских погонах со звездами, крикнул, перекрывая шум гражданских на дороге.
– Валим! На хер! – И махнул рукой.
И немедленно все повалили. Естественно, в нашу сторону. Утешало разве, что с той же стороны была и Москва. В общем, я так понял, им важно было оказаться подальше от «Фенолита». Однако они не побежали, а просто пошли, все вместе. На всякий случай мы отступили под прикрытие нашего «Лексуса». С нами за джипом оказался и сержант, которого я крепко держал левой рукой за воротник бушлата.