Салават-батыр (СИ)

— Кому ж тогда верить? — вздохнул Арыслан-мулла, разводя руками.
— Время покажет, — не раздумывая, ответил Юлай.
Люди притихли. Салават, чувствуя, что отец прав, засомневался. И правда, кому же теперь верить, Рейнсдорпу или обещаниям Петра-батши?
В поисках истины Салават объездил все окрестности, но так ничего и не выяснил. Те, кто был за царицу, уверяли, что человек, взбаламутивший казаков, вовсе не Петр-батша и что настоящая фамилия его Пугачев. Казаки же утверждали обратное, будто бы их атаман как раз и есть скрывавшийся до сих пор бывший российский император Петр Федорович Третий.
Видя, что Салават не находит себе места и сторонится их, Зюлейха и Гюльбазир терялись в догадках. Заподозрив неладное, они вынуждены были обратиться к свекрови:
— Кэйнэ, что-то твой сын охладел к нам в последнее время.
— Может, он себе еще одну жену приглядел?
Азнабикэ удивилась:
— С чего вы это взяли?
— Ну как же. Толком с нами не разговаривает, про детей как будто забыл. Не ласкает, как прежде, — сказала Зюлейха.
— Да, что-то непонятное с ним творится, — закивала головой ее кюндаш Гюльбазир.
— А вы не пробовали с ним переговорить? — невозмутимо спросила свекровь.
— Так ведь он к нам даже не подходит.
Азнабикэ обхватила за плечи обеих и с улыбкой сказала:
— Ладно, невестушки. Не горюйте. Сперва я сама все разузнаю, а потом к вам загляну.
Она тут же вышла на улицу и пошла искать Салавата.
— Улым, — окликнула она, увидев сына.
— Да, эсэй?
— У тебя все хорошо? Ты не захворал?
— Не захворал. А почему ты спрашиваешь?
— Потому как я вижу, что ты сам не свой.
— Да нет, эсэй, я такой, как всегда.
— В том-то и дело, что не такой, улым. Изменился ты в последнее время. Ты, часом, не влюбился?
Салават низко опустил голову и, не смея взглянуть матери в глаза, спросил:
— Зачем тебе это, эсэй?
— Ну как же, улым! Ведь я мать. Я должна знать, о чем сын мой тужит. И невестки за тебя беспокоятся.
— Нет причины, чтобы беспокоиться, ни у тебя, ни у них. Зюлейху и Гюльбазир я не разлюбил и ни в кого больше не влюблялся. У меня совсем другие заботы, эсэй.
— Какие? — встревожилась Азнабикэ.
— Никак не могу допытаться, кто такой Пугачев, которого все клянут. Может, он и впрямь батша?
— Ах, вон ты про что, улым. Мне про того человека отец твой рассказывал… — тихо сказала мать и покачала головой. — Эй, балам, нам-то с тобой какая разница, настоящий он батша или нет.
— Как же, эсэй! — горячо воскликнул Салават. — Он ведь слово дал вернуть нам, башкортам, наши земли-воды и волю. Да я за такого человека в огонь и воду пойду, если потребуется. Жизни своей не пожалею, эсэй!
 
 
Я не знаю Пугачева,
 
Не видал его лица.
 
Он пришел к нам в степи с Дона.
 
Кто же он: казак ли, царь?
 
 
 
            Все равно: батыр он русский,
 
            За народ он, сердцем яр.
 
            Бьет чиновников царевых,
 
            Генералов и бояр.
 
 
 
Он дарует нам свободу На родной земле везде.
 
Может птицей виться в небе,
 
Плавать рыбою в воде.
 
 
 
           И тогда своей землею
 
           Будет править сам башкир,
 
           И на вольные кибитки,
 
           Словно песнь, прольется мир! [64]
 
 
Азнабикэ не стала с ним спорить.
— Великая у тебя цель, улым, — сказала она, с почтением и нежностью глядя на сына, и тихонько пропела ему:
 
 
Ух да ох — одинокая стонет сова —
 
Странника печальная подруга.
 
Кому только ложем она не была,
 
Трава пустынного луга?
 
Оседлав аргамака, жестокий хан
 
Кого пешим не водил за собой он?
 
И где только голову не слагал
 
Башкорт-егет, славный герой.
 
За пазухой птица вьет гнездо,
 
Комары да мухи в усах кишат,
 
Батыр, бесстрашно принявший бой,
 
На поле брани остался лежать.
 
Если верный конь будет рядом со мной,
 
Если доброго молодца встречу в пути я,
 
Не скажу, что друзей нет,
 
                   что враги — толпой.
 
Цепями сковать себя я не дам
 
                   и не склоню головы,
 
Недаром зовусь я батыром.
 
Драться буду до победного крика
 
                   иль до последнего вздоха,
 
Отважно биться, не ведая страха.
 
Благословенья испросив у Аллаха,
 
За врагом пойду
 
                   и за все ему отомщу.
 
 
— Я понял, что ты на моей стороне, эсэй, — обрадовался Салават, с благоговением прослушав кубаир. — Спасибо тебе, родная моя, за поддержку!
 
— Да поможет тебе Аллах свершить задуманное, улым, — Азнабикэ потрепала сына по щеке и поспешила к невесткам, чтобы поскорее успокоить их.
  
III
 
Узнав о том, что Емельяну Пугачеву удалось-таки взбудоражить яицких казаков, Екатерина Вторая пришла в ярость.
— Уж десять с лишним лет минуло, как не стало безумца нашего — Петра Федоровича, а от самозванцев прямо-таки житья нет. Мало их было, так вот нате-ка вам, еще один такой выискался! Облапошил таких же, как он сам, невеж да к бунту склонил.
Сказав это, царица распорядилась изловить и наказать преступника.
Когда до Екатерины Алексеевны дошли вести о том, что тот по-прежнему находится на свободе и все больше наглеет, она не на шутку встревожилась. Императрица понимала, что если Пугачева не схватят в самые короткие сроки, мятеж может принять еще больший размах.
Ища выход из сложившейся ситуации, Екатерина не переставала недоумевать: ее несчастного мужа нет в живых с 1762 года, а казаки как будто никогда о том и не слыхивали. А может верить не хотят? После кончины Петра Третьего был подготовлен манифест, с которым должны были ознакомить среди прочих и жителей Оренбургской губернии. Она и сейчас отчетливо помнит, как ставила свою подпись под текстом, в котором было отмечено, что, несмотря на все усилия лекарей, долгие годы страдавший геморроидальными коликами бывший император Петр Третий оставил по воле Господа этот свет.
Яснее ясного, к этому вроде бы уже нечего добавить. Это документ. Однако Екатерина Вторая, взошедшая на престол вместо свергнутого и удавленного ее приспешниками мужа, была не властна над упорно распространяемыми в народе слухами о загадочной кончине царя. Поэтому многие продолжали считать его живым. Имя Петра III стало символом недовольных властью. Бунтовщики им воспользовались, а доведенный до крайней нужды народ охотно поверил в царское происхождение Емельяна Пугачева.
 
«Что за невежи безмозглые! — негодовала Екатерина. — Не в состоянии отличить неотесанного, грязного мужика от императорской особы! Когда же наконец этот темный российский народ станет просвещенным?!»