Проклятые

Я еще продолжаю излагать свою теорию, что зависимость от ксанакса проистекает из демонической одержимости, но Леонард, мальчик с красивыми карими глазами, выходит из клетки и мчится следом за остальными. Мой первый и единственный друг в аду, Леонард, пробирается сквозь завалы засохших мармеладных мишек и тлеющего угля. Он озирается по сторонам, нет ли поблизости демонов, и кричит:
– Эй! Подождите меня! – И мчится за удаляющимся синим ирокезом Арчера.
Только когда вся четверка почти исчезает из виду, превратившись в четыре бунтарские точки на фоне пузырящегося дерьма и разбросанных по полу желейных пастилок, я выбираюсь из клетки, делая первые запретные шаги вслед за ними.
 
VII
 
Ты здесь, Сатана? Это я, Мэдисон. Подобно группе туристов, мы отправились на экскурсию по аду. Исследуем местность. Осматриваем наиболее интересные достопримечательности. И мне приходится сделать одно небольшое признание.
Наша компания обогнула по краю жирную, шелушащуюся пустыню Перхоти, где палящие ветры, горячие, как миллиард фенов, сдувают чешуйки отмершей кожи в барханы высотой с Маттерхорн. Мы прошли мимо Больших равнин битого стекла. И теперь, после долгого утомительного перехода, мы стоим на вершине отвесной скалы из вулканического пепла, откуда открывается вид на бескрайний бледный океан, что простирается до самого горизонта. Ни единая волна, ни единая полоса ряби не нарушает его белесую гладь: оттенок чуть грязноватой слоновой кости, похожий на потертую белизну поддельных «маноло блаников» Бабетты.
Прямо у нас на глазах вязкий прилив этой белесой жижи поднимается и покрывает еще несколько дюймов пепельно-серого пляжа. Жидкость до жути противная и такая густая, что она не накатывает на берег, а медленно наползает. Вероятно, здесь никогда не бывает отливов. Всегда только прилив.
– Ну вот, зацените, – говорит Арчер и обводит морские просторы широким жестом. – Дамы и господа, позвольте представить вашему вниманию Великий океан зря пролитой спермы…
По словам Арчера, сюда стекает весь эякулят, извергаемый при мастурбации на протяжении всей истории человечества, или как минимум со времен праотца Онана. Точно так же, говорит он, в ад стекает вся кровь, пролитая на земле. И все слезы. Каждый плевок на земле попадает куда-то сюда.
– С появлением видеозаписей и Интернета, – продолжает Арчер, – уровень этого океана прирастает рекордными темпами.
Я вспоминаю дедулечку Бена и внутренне содрогаюсь. Но, повторюсь, это долгая история.
А аду порнография создает тот же эффект, что и глобальное потепление на земле.
Мы все делаем шаг назад, подальше от этой мерцающей вязкой слизи.
– Теперь, когда этот мелкий дрочила отдал концы, – Паттерсон дает Леонарду подзатыльник, – море спермы будет наполняться уже не так быстро.
Леонард потирает затылок, морщится и говорит:
– Ты туда не смотри, Паттерсон, но там, кажется, плещется твоя спущенка.
Арчер поглядывает на Бабетту, облизывает губы и произносит:
– Когда-нибудь мы с тобой по уши погрузимся…
Бабетта смотрит на перстень с бриллиантом у меня на пальце.
По-прежнему пожирая ее глазами, Арчер спрашивает:
– Ты, Бабс, хотя бы раз погружалась по самые уши в горячую сперму?
Развернувшись на изношенном каблуке, она отвечает:
– Отвали, Сид Вишес. Я не твоя Нэнси Спанджен. – Бабетта машет рукой, чтобы мы шли за ней. Сверкая белыми накрашенными ногтями, она обращается к Паттерсону: – Теперь твоя очередь. Покажи нам что-нибудь интересное.
Тот нервно сглатывает и пожимает плечами.
– Хотите сходить на болото Абортированных Младенцев?
Мы все качаем головами. Нет. Медленно, долго. И слаженно. Нет. Нет. Нет. Точно нет.
Бабетта удаляется прочь от Великого океана зря пролитой спермы, Паттерсон рысью пускается следом. Они идут вместе, под ручку. Капитан школьной футбольной команды и капитанша чирлидерш. Мы – Леонард, Арчер и я – плетемся сзади.
Если честно, меня угнетает, что мы молчим. Хотелось бы поговорить. Да, я знаю, что любое желание – это один из симптомов надежды, но ничего не могу с собой поделать. Мы шагаем по дымящимся залежам серы и угля, и меня подмывает спросить, кто еще из моих новых знакомых испытывает это острое чувство стыда. Нет ли у них ощущения, что, умерев, они подвели тех людей, которые так или иначе их любили? После стольких усилий, приложенных близкими, чтобы их вырастить, выучить и накормить, испытывают ли Арчер, Леонард и Бабетта раскаяние, что так огорчили родителей? Не кажется ли им, что смерть – самый страшный и непростительный из всех грехов? Что наша смерть причинила живым столько боли и горя, что теперь они будут страдать до конца своих дней?
 
Умереть – это хуже, чем получить «двойку» или попасть под арест, или обрюхатить подружку на выпускном. Но мы умерли, мы все испортили, и уже ничего не исправить.
Все молчат, и я тоже.
Моя мама заявила бы вам, что я всегда была жуткой трусихой. Она сказала бы так: «Мэдисон, ты уже умерла… так что хватит навязываться».
Наверное, по сравнению с моими родителями любой выглядит трусом. Мои мама с папой вечно брали в аренду небольшой самолет и летели в какой-нибудь Заир, чтобы привезти мне на Рождество очередного приемного братика или сестренку, хотя мы даже не праздновали Рождество. Мои одноклассницы находили под елкой котенка или щенка, а я – нового братика или сестру из какой-нибудь бывшей колонии, где не жизнь, а сплошной сущий кошмар. Намерения у родителей были самыми добрыми, но дорога в ад вымощена саморекламой. Каждое усыновление происходило в рамках медийной кампании, приуроченной к выходу нового фильма у мамы или первичному размещению акций у папы, о чем объявлялось с помощью ураганного шквала пресс-релизов и фотосессий. Когда ураган стихал, моего нового приемного братика или сестренку отправляли в хорошую школу-интернат, они больше не голодали, получали прекрасное образование и перспективы на светлое будущее, но больше не появлялись за нашим обеденным столом.
На обратном пути по равнинам Битого Стекла Леонард объясняет, что древние греки представляли загробную жизнь как подземное царство Гадеса, куда отправлялись все души умерших – и порочные, и праведные, без разбора, – и забывали о собственных грехах и своем прежнем «я». Евреи верили в Шеол, что переводится как «место ожидания», где собирались все души, независимо от былых преступлений и благодеяний, отдыхали и обретали покой, отбросив все свои прошлые прегрешения и привязанности на земле. Таким образом, ад представлялся не огненной карой, а неким подобием единого центра детоксикации и реабилитации. На протяжении почти всей истории человечества, говорит Леонард, ад выступал чем-то вроде больницы, куда мы ложимся, чтобы избавиться от зависимости от жизни.
Не сбавляя шага, Леонард продолжает:
– В девятом веке Иоанн Скот Эриугена писал, что ад – это место, куда нас влекут желания, уводящие прочь от Бога и Его изначального замысла о совершенстве бессмертной души.
Я предлагаю все-таки заглянуть на болото Прерванных Беременностей. Вполне вероятно, что я встречу там своего нерожденного братика или сестренку.
Да, я опять изощряюсь в остроумии, но я знаю, как действуют защитные механизмы для психики.
Леонард продолжает бубнить о структуре власти в Гадесе. В середине пятнадцатого века один австрийский еврей по имени Альфонсо де Эспина принял христианство, стал францисканским монахом, а позднее – епископом и составил целый реестр демонических сущностей, населяющих ад. Несть им числа.
– Если увидите демона с козлиными рогами, женской грудью и черными крыльями, как у огромного ворона, – рассказывает Леонард, – то это Бафомет. – Он размахивает указательным пальцем, как дирижер, дающий команды оркестру. – Есть еще иудейские шедим и древнегреческие цари демонов Аваддон и Аполлион. Абигор командует шестьюдесятью легионами демонов. Алоцер – тридцатью шестью. Фурфур, первый граф адского царства – двадцатью шестью…