Проклятые

Поскольку вы сами пока еще живы, будь вы хоть чернокожий, хоть еврей, хоть еще кто-нибудь, – молодцы, так держать, продолжайте и дальше жевать свои хлебцы из отрубей, – вам придется поверить мне на слово, так что слушайте очень внимательно.
По обе стороны от вашей клетки тянутся точно такие же, до самого горизонта. Почти в каждой – по одному заключенному, и почти все орут благим матом. Как только я открываю глаза, то сразу слышу девчоночий голос:
– Не трогай решетку!
Девочка-подросток в соседней клетке демонстрирует мне свои грязные руки, широко растопырив пальцы. В аду и вправду большие проблемы с плесенью, словно весь подземный мир поражен синдромом больного здания.
Моя соседка, как я понимаю, уже старшеклассница, потому что у нее хорошо развиты бедра, обтянутые прямой узкой юбкой, и у нее есть настоящая грудь, а не просто оборки и плиссировка для создания объема на блузке в известном месте. Даже сквозь клубы дыма и случайные силуэты летучих мышей-вампиров, мелькающих в воздухе, я вижу, что ее туфли от Маноло Бланика – подделка из тех, что тайком покупаются в Интернете за пять долларов на сингапурском пиратской сайте. Если вам еще не надоели мои советы: НЕ умирайте в дешевой обуви. Ад для обуви… это ад. Все, что из пластика, плавится сразу, а вам вряд ли захочется целую вечность ходить босиком по битому стеклу. Когда придет ваше время, когда по вам прозвонит пресловутый колокол, серьезно подумайте о мокасинах вроде «Басс Уиджен» на удобном низком каблуке и, желательно, темного цвета, на котором не видно грязи.
Девушка-старшеклассница в соседней клетке спрашивает у меня:
– За что тебя прокляли?
Я встаю, потягиваюсь и отряхиваю свою юбку-шорты.
– Видимо, за курение марихуаны.
Больше из вежливости, чем из искреннего интереса, я спрашиваю о ее собственном смертном грехе.
Девушка пожимает плечами и показывает грязным пальцем себе на ноги.
– Носила белые туфли после Дня труда.
Туфли унылые, да. Белая суррогатная кожа уже вся потертая, а контрафактные «маноло бланики» не поддаются очистке.
– Красивые туфли, – вру я, кивнув на ее ноги. – Это Маноло Бланик?
– Да, – лжет она. – Дорогущие – страшное дело.
Еще одна важная подробность об аде… Кого бы вы ни спросили, за что их прокляли на веки вечные, вам непременно ответят: «переходил улицу в неположенном месте» или «носила черную сумочку с коричневыми туфлями», или еще какую-нибудь ерунду. Глупо рассчитывать, что в аду люди будут держаться высоких стандартов честности. Хотя то же самое относится и к земле.
Девушка в соседней клетке подходит еще ближе к прутьям и, не сводя с меня глаз, произносит:
– Знаешь, а ты симпатичная.
Эти слова сразу же разоблачают ее как откровенную лгунью из высшей лиги лгунов, но я молчу.
– Нет, правда, – говорит она. – Тебе нужно только поярче подкрасить глаза.
Она уже роется у себя в сумочке – тоже белой, поддельной «Коуч» из пластика, – достает тушь для ресниц и бирюзовые компакт-тени «Эйвон». Машет мне грязной рукой, чтобы я подошла и просунула лицо между прутьями.
Как подсказывает мой опыт, девочки в массе своей очень умные, пока у них не вырастает грудь. Конечно, вы можете отмахнуться от этого наблюдения, считая его моим собственным предрассудком, и списать все на мой нежный возраст, но мне кажется, что к тринадцати годам человек достигает полного расцвета ума и окончательно формируется как личность. Это касается всех: и девочек, и мальчиков. Не хочу хвастаться, но я уверена, что именно в тринадцать лет человек обретает свою предельную исключительность – возьмем, для примера, тех же Пеппи Длинныйчулок, Поллианну, Тома Сойера и Несносного Денниса, – а потом начинаются всякие душевные терзания под влиянием взыгравших гормонов и разрушительных гендерных ожиданий. Как только у девочки случается первая менструация, а у мальчика – первая ночная поллюция, они сразу же забывают о собственной исключительности и таланте. Я снова сошлюсь на учебник «Истории западной цивилизации»: долгий период жизни после полового созревания – это как темное Средневековье между древнегреческим Просвещением и итальянским Возрождением. Девочки обзаводятся грудью и забывают, какими они были смелыми, умными и любознательными. Мальчики тоже бывают по-своему умными и веселыми, но после первой полноценной эрекции становятся полными идиотами на ближайшие лет шестьдесят. Переходный возраст для обоих полов знаменует собой начало Ледникового периода скудоумия.
 
Да, я знаю слово «гендерный». О, боги! Может быть, я и толстуха, плоская как доска, близорукая и мертвая впридачу, но я НЕ дебилка.
И я знаю, что, если старшая девочка, вся из себя сексапильная красотка с бедрами, грудью и роскошными волосами, хочет снять с тебя очки и нарисовать тебе «смоки айс», она просто пытается затащить тебя на конкурс красоты, в котором уже победила сама. Этакий глумливый и снисходительный жест, как если бы богатые спрашивали у бедных, где они собираются провести лето. Вопиющий, бесчувственный шовинизм из разряда «пусть едят пирожные».
Или же эта красоточка – лесбиянка. В любом случае, я не подставлю ей свое лицо, пусть она уже машет щеточкой с тушью, как фея-крестная – волшебной палочкой, готовясь превратить меня в некую шлюховатую Золушку. Честно сказать, всякий раз, когда я смотрю «Клуб “Завтрак”», и Молли Рингуолд тащит бедную Элли Шиди в девчачий туалет и выводит обратно с жуткими пятнами румян в стиле восьмидесятых годов на щеках, с аляповатой старушечьей ленточкой в волосах и губами, накрашенными ярко-красной помадой, как у дешевой фарфоровой куклы, изображающей саму Рингуолд, продажную Шлюшку Вандершлюх, насквозь прозомбированную журналом «Вог», всякий раз, когда бедная Элли превращается в живое подобие иллюстраций Патрика Нагеля, я кричу в телевизор: «Элли, беги!» Честное слово, я кричу во весь голос: «Элли, умойся и беги со всех ног!»
Так что я не подставляю лицо для раскраски.
– Лучше не надо. Пусть у меня сначала пройдет экзема, – говорю я.
Волшебная палочка с тушью сразу отдергивается. Тени для век и тюбики с помадой со стуком ссыпаются обратно в поддельную сумочку «Коуч». Прищурившись, девушка шарит взглядом по моему лицу, ищет признаки покраснения, воспаления и шелушения. Ищет открытые язвочки.
Как сказала бы моя мама: «Каждая новая горничная будет складывать ваше исподнее по-своему». Что означает: думай своей головой и не позволяй, чтобы тобой помыкали.
Повсюду, куда ни глянь, точно такие же клетки, как наши. Некоторые пустуют, в других кто-то сидит. Наверняка где-то есть и бунтарь-наркоман, и тупоголовый спортсмен, и зануда-ботан, и непременная девочка-психопатка – все они отбывают свое наказание, на веки вечные.
Да, это несправедливо, но все шансы за то, что я много веков просижу в этой клетке, притворяясь, будто у меня псориаз. Лицемеры вокруг будут вопить благим матом, жалуясь на сырость и смрад, а моя соседка Шлюшка Вандершлюх станет плевать на скомканную салфетку и пытаться очистить слюной свои дешевые белые туфли из пластика. Даже сквозь вонь дерьма, дыма и серы я чувствую запах ее духов из магазинчика «Всё по 10 центов», похожий на запах фруктовой жвачки или растворимой виноградной шипучки. Если честно, то лучше бы пахло одним дерьмом, но никто не способен задержать дыхание на миллион с лишним лет. Так что я говорю, чисто из вежливости:
– Но все равно спасибо. В смысле, за предложение меня накрасить. – Чисто ради любезности заставляю себя улыбнуться и говорю: – Меня зовут Мэдисон.
Девушка в соседней клетке чуть ли не с криком бросается к прутьям разделяющей нас решетки. При всех своих бедрах, груди и туфлях на шпильках она явно и умилительно мне благодарна за готовность к общению. Она широко улыбается, демонстрируя бюджетные фарфоровые виниры массового производства. У нее проколоты уши, и она носит «бриллиантовые» сережки – прямо вся из себя Клэр Стэндиш, – только это совсем не бриллианты, а вульгарный цирконий грубой огранки, каждый камень размером с десятицентовую монетку.