Bittersweet (СИ)

Стоя на лестнице, он говорил Ромуальду, что не станет бороться, но теперь понимал, что эти слова не имеют силы. К тому же, он говорил, что не будет ничего предпринимать при определённом стечении обстоятельств, если Ромуальд сам придёт к нему и скажет: отношения себя исчерпали, нет смысла сражаться за то, что угнетает обоих.
Здесь расклад представлялся иным. Отсутствие поводов для подозрений в неверности и чёткое понимание, что местная красавица, засветившаяся в паре представлений, но уже подхватившая вирус звёздной болезни, играет нечестно. Таких, как она, следовало осаживать по максимуму, не позволяя им идти по головам.
Она отзывалась о негласном сопернике, как о шлюхе, отказываясь посмотреть правде в глаза. Достаточно пару раз повернуться лицом к зеркалу, чтобы увидеть того, кто реально подходит под эту характеристику.
Её попытки откровенно навязаться и запрыгнуть на Ромуальда видели все, даже те, кого, казалось, ситуация совершенно не касается. Илайя не принимал участия в таких разговорах, но свидетелем их периодически становился. Стоя в курилке, девушки из массовки размышляли о том, насколько хватит терпения у Ромуальда, когда он сорвётся и не просто процедит сквозь зубы раздражённое «отъебись от меня», а распустит руки, прибегнув к насильственному методу.
Илайе тоже было любопытно это узнать, но он подозревал, что к рукоприкладству окажется склонен он, а не Ромуальд, потому что бесконечные письма с угрозами его больше не развлекали. Они бесили.
Прим не понимала откровенных намёков, не слышала чужих слов. Она решила получить Ромео в своё распоряжение, теперь вешалась на него при каждом удобном и неудобном случае, заслуживая от коллег прозвище жалкой тряпки, не имеющей понятия о самоуважении. Они во многом были правы.
Кроме жалости она не могла вызвать никаких чувств. Разве что отвращение.
При этом…
В глазах окружающих она выглядела дурой.
Илайя пытался поставить себя на место человека с подобным складом характера и понимал, что ощущения тупее никогда не испытывал. Он сам к себе проникался жалостью, смешанной с чувством гадливости, которое зашкаливало и заставляло кривиться от омерзения. Здесь все достоинства отходили на второй план. Актёрский талант, голос, красота? Они не имели значения, поскольку стирались и становились неразличимыми за тем блевотно-приторным отношением, которое пробуждалось в душе, стоило только увидеть ещё одну проваленную попытку.
Примроуз отказывалась принимать к сведению очевидное.
Она строила планы, мечтая о появлении цикличности в жизни не только Илайи, но и Ромуальда.
Трагедия с мистером Ормонтом.
Трагедия с мистером Аркеттом.
Только теперь в качестве утешителя выступит именно она, а не кто-то посторонний. Притом, что все окружающие понимали: на Прим Ромуальд посмотрит только в случае, если все остальные люди на земле вымрут окончательно и бесповоротно. Да и то – не факт, что посмотрит.
Вполне возможно, что при таком раскладе он не будет опасаться уголовного наказания и утопит её в море. Ну, или утопится сам, не желая соседствовать со столь неприятной ему личностью, не говоря уже о том, чтобы делить с ней постель и каким-то чудом получать наслаждение.
По сути, ей следовало вынести благодарность Илайе за то, что он продолжает хранить молчание и не показывает послания Ромуальду. Когда Илайя думал о подобных перспективах, ему вспоминался эпизод в прошлой квартире и свой сомнительный старт в сфере секса. Ромуальд, прилетевший к нему домой, злой и готовый разметать всё вокруг. Почему-то итог с Прим представлялся ему примерно таким же, с той лишь разницей, что секса между своим любовником и коллегой он не воображал. Понимал, что Ромуальд будет в ярости, но только выливаться она будет иными способами, не изнасилованием, но насилием.
И плевать ему будет на пол противника.
Хоть мужчина, хоть женщина.
Лучше не переходить ему дорогу и не стремиться отобрать то, чем и кем Ромуальд реально дорожил, потому что придётся заплатить за своеволие высокую цену.
 
Мюзикл продолжал привлекать к себе внимание. Уходя на перерыв, можно было не опасаться за дальнейшую судьбу постановки. Она обещала вернуться в следующем сезоне, стабильно пользуясь спросом.
Успехи на профессиональном поприще близко соседствовали с трагедиями личного характера. Напряжение, возникшее между актёрами, сначала не столь бросалось в глаза, маскируясь под лёгкие разногласия, но постепенно всё чаще стали прорываться на поверхность неаппетитные подробности.
И только Илайя продолжал хранить молчание, всё ещё надеясь на благоразумие со стороны Примроуз.
Она не собиралась останавливаться на достигнутом, она превратилась в одержимую фанатичку, вроде тех, что готовы раствориться в другом человеке, окончательно потерять себя, стать частью его. И самое отвратное было в том, что это даже любовью не оправдывалось, потому что особой любви там не было. Её там не было вообще. Только стремление пробиться наверх, привязав к себе Ромуальда любым из возможных способов. Шантаж, обещания наложить на себя руки, если он не ответит взаимностью, попытка хоть как-то уложить его в одну с собой кровать, а потом продемонстрировать тест на беременность с двумя полосками и заявить, что он обязан жениться.
Она не замечала, как Ромуальд над ней смеялся. Она зажимала уши, когда он называл её жалкой дурой. Она вновь и вновь к нему лезла, будто не видела, насколько обреченной оказалась её идея завоевания мира. Или что она там собиралась завоевывать и ставить на колени?
Вместо того чтобы успокоиться и по-настоящему влюбиться в человека, способного ответить взаимностью, она продолжала строить планы на Ромуальда и ненавидеть Илайю, желая ему смерти. Причём это не было громкими словами, брошенными в пустоту для красочности и эмоциональности. Это был текст одного из её посланий, который, собственно, и способствовал стремительному развитию событий.
Всё закрутилось так стремительно, что голова шла кругом.
Им с Ромуальдом до сих вполне удавалось скрывать отношения от широкой общественности, не привлекая к себе повышенного внимания. Признаться, они и не стремились нести это знание в массы, всем и каждому демонстрируя то, что связывало их вместе. Они не лизались, останавливаясь на каждом углу, не запирались надолго в гримёрной комнате, не стремились обниматься, стоя за кулисами. Единственное, что они могли себе позволить – кратковременный поцелуй удачи перед каждым новым спектаклем, когда губы соприкасались на мгновение, будто каждый из них прихватывал верхушку мороженого. Мимолётно, чтобы не увлечься и не выйти на сцену с припухшими губами, вызывая определённые подозрения у наиболее наблюдательных людей, независимо от того, коллеги это будут или же зрители, сидящие не слишком далеко от сцены, потому имеющие возможность увидеть многое. Слишком многое.
История этих отношений не выливалась на страницы газет и журналов, не облетала интернет и не вызывала волну скандалов. Пожалуй, единственной посторонней, посвящённой в тайну, оставалась Примроуз. Да и то, обо всём она узнала случайно, обратив внимание на действия Ромуальда во время фотосессии, когда он предпочёл держать за руку Илайю, а не обнимать девичью талию.
Смертельное оскорбление, требующее отмщения, едва ли не кровной мести.
Наверное, именно так воспринимала и оценивала происходящее сама мисс Флеминг.
Из родственников Ромуальда в тайну его новых отношений была посвящена только Челси. Родители то ли не проявляли интереса, то ли реально ничего не замечали. Челси не знала ответа на этот вопрос, просто приходила к определённому выводу: отец и мать не в курсе, что у их сына новая любовь, совместный быт и прочие радости отношений. Она не торопилась открывать им глаза на происходящее, напоминая о своём ученике, умудрившемся перетянуть внимание Ромео на себя, и не просто перетянуть, а крепко-накрепко привязать.
Он не пытался, само получилось.
Однако стоило признать, что рациональное зерно в этом было. А ещё то, что она изначально предполагала нечто подобное. Не хотела сознаваться, но периодически ловила себя на мысли, что Ромуальд может обратить внимание на своего напарника по сцене и вообще…