Элвис Пресли. Последний поезд в Мемфис

Когда Рекс возвратился в «Грейсленд», там уже собралась вся компания, включая Ника Адамса, прилетевшего из Голливуда. Рекс сразу почувствовал, что в воздухе повеяло морозцем. «Я ощущал их неприязнь и взаимное недоверие, — писал он. — А потом поймал себя на том, что тоже испытываю неприязнь… что–то вроде ревности: а вдруг Элвис подарит мне меньше внимания, чем какому–нибудь новому парню? Как бы то ни было, но я решил, что этим ребятам лучше принять меня, ведь я собирался еще немного побыть там». Анита тоже успела вернуться («Естественно, мы оба чувствовали себя ужасно, ведь мне пришлось лететь в Нью–Йорк и записываться во время его отпуска. Но мы понимали, что этого не избежать»), и, говорят, последние часы они провели наедине, «без родителей и друзей».
Ранним утром в субботу, когда Элвис сел в свой новый красный «Линкольн Континенталь» и покатил на военную базу, он испытывал смешанные чувства — радость и грусть одновременно. Радостно было оттого, что он легко зажил прежней жизнью. Впрочем, и грусть объяснялась теми же причинами. Он просто не мог бросить все и вернуться в казарму. Полковник дотошно изучил армейский устав, да и сам Элвис посоветовался в Форт–Худ с сержантом Норвудом, который надоумил его попросить разрешения жить вне территории части, как только закончится курс общей боевой подготовки. Такое разрешение обычно давалось, но при условии, что у солдата есть иждивенцы, проживающие поблизости. Спустя несколько дней Вернон и Глэдис, которые по закону считались иждивенцами Элвиса, уложили вещи и пустились в путь вместе с матерью Вернона, Минни. Они ехали на белом «Флитвуде», а возглавлял этот автопробег Ламар на «Линкольне Марк II». 21 июня они уже обретались у ворот Форт–Худ в снятом в аренду трехкомнатном доме на колесах. Правда, довольно скоро выяснилось, что пятерым взрослым людям в нем тесновато, и тогда они сняли дом судьи Честера Кроуфорда в самом центре Киллина. Сам судья 1 июля уехал в двухмесячный отпуск.
В первые же выходные Элвис повез родителей знакомиться с семейством Фэдэлов, а 4 июля отправился вместе с ними на пикник. Мать Элвиса сразу поладила с женой Эдди, Ланелл. «Они вместе с моей женой ездили в гастроном и закупали лакомства для Элвиса.
А потом его матушка надевала свой маленький передник и отправлялась стряпать. Это была обычная веселая домохозяйка, и мы не скучали». Эдди уже успел пристроить к своему дому новое крыло и поставить туда сделанную на заказ высококлассную радиоаппаратуру, а стены выкрасил в черно–розовую полоску, чтобы Элвис чувствовал себя как дома, приезжая на выходные. По будним дням, когда Элвис был на службе, Эдди навещал его родителей. «Глэдис обычно восседала в кресле–качалке, в халате, босиком — воплощенная домашняя идиллия. Элвис любил пироги с банановым повидлом, и неподалеку был ресторанчик «Тодцл–хаус», где их пекли. По вторникам или средам я отвозил ему пару таких пирогов, последние журналы и стопку пластинок. Мой добрый приятель Леонард Никсон держал магазинчик грамзаписи, и, как только выходил новый диск на 45 оборотов, он звонил мне и говорил: «Элвису понравится, я точно знаю». Он просто отдавал мне новинки Конни Фрэнсис, Фэтса Домино и Сэма Кука, которых Элвис действительно любил. Мы приезжали в дом Пресли примерно за час до прибытия самого Элвиса, а потом все шло кувырком. Приходилось готовить большой обед, а у дверей собирались поклонники, и это был сущий кавардак: они уже высчитали, когда Элвис приезжает на побывки».
В доме Пресли было все как в прежние добрые времена, хотя Глэдис без восторга думала о предстоящем переезде в Германию, куда должны были перебросить роту Элвиса («Просто не представляю себе, как я буду жить в чужой стране, — призналась она Ламару. — Я там ничего не забыла и ничего не ищу»), а Вернон опасался, что вся эта кутерьма плохо отразится на карьере сына. Сам Элвис меящу тем осваивал учебные маневры, чтобы стать танкистом. Он показал третий результат на стрельбах и иногда во время строевой подготовки бил в ротный барабан. Но жил он только по выходным. Время от времени его навещала Анита, но чаще Элвис, Ламар и Рекс («Рексадус», как называл его Элвис) вместе с другими парнями ездили в Даллас или Форт–Уэрт, где располагалось училище, готовившее стюардесс, либо торчали в доме Фэдэлов в Уэйко, где трапезничали, дурачились и играли в «щелчки». «Там всегда был автомобильный парад, — с гордостью вспоминал Эдди. — Завидев подъезжающего Элвиса, моя жена говорила: «Ой, придется кормить двенадцать или пятнадцать человек». Но только Элвис обычно оставался ночевать».
 
Глэдис была неизменно приветлива с посетителями, толпами прибывавшими в Киллин по делам, в гости или просто так. Несколько раз приезжал Полковник. Он вел какие–то тайные переговоры с Элвисом и Верноном. «В гостиной он беседовал со всеми, кому случалось там оказаться, — говорит Эдди. — Со мной, Глэдис, Ламаром. Но о делах речь велась за закрытыми дверьми. Мы не знали, что там творится, но иногда Элвис в бешенстве выбегал из комнаты и после отъезда Полковника подолгу бушевал. А порой они расставались друзьями, Элвис улыбался и пребывал в добром расположении духа. Им случалось спорить, но никогда — по поводу проектов Элвиса. Полковник не имел к ним никакого отношения и занимался исключительно деловой стороной. По–моему, так и должно было быть».
Однажды к Элвису заехал диск–жокей Роки Фриско из Талсы, совершавший рекламный велопробег длиной 500 миль. Прибыв в Киллин, он узнал, что Элвис на полевых сборах, но Глэдис пригласила Роки приезжать в любое время, и он «почувствовал себя как дома, будто был членом семьи». Вик Морроу, игравший в «Короле–креоле» главаря шайки, однажды тоже заскочил проездом, а Винс Эдвардс и Билли Мерфи сделали крюк по пути в Даллас, хотя и не знали адреса Элвиса в Киллине. Завернув на бензоколонку, чтобы спросить дорогу, они попались на глаза Ламару («Мы звали его Старая Слоновья Задница»), и он, увидев голливудские номера, показал им, как найти дом. Глэдис сообщила, что Элвис до сих пор на службе, и уговорила гостей остаться пообедать, а Вернон устроил их в маленьком жестяном трейлере на задах дома. Наконец приехал Элвис. Последовало радостное воссоединение друзей, но позже, когда настало время идти спать в трейлер, Винс и Билли почувствовали себя очень неуютно: в ночной тишине им все больше и больше мерещились какие–то шорохи, стуки, поскрипывания… Около часа ночи они, разумеется, не попрощавшись, сбежали. «Нам было плевать, что он подумает, — говорил потом Винс. — Проклятая домашняя живность так разбушевалась, что мы были вынуждены уехать в мотель».
На крыльце дома Пресли собирались поклонники, и соседи жаловались на изобилие машин. Какие–то девчонки поставили хижину у дороги, по которой Элвис ездил домой, и вывесили транспарант: «Остановись, Элвис». Однажды он так и сделал. Эдди Фэдэл неутомимо возил президентов клубов поклонников на автобусную остановку в Темпле и обратно, а миссис Пресли была безупречно вежлива. Но летом у нее заметно ухудшилось здоровье, изменился цвет лица, и она уже не могла управляться по хозяйству. Глэдис позвонила в Мемфис своему врачу, доктору Чарлзу Кларку. «Доктор Кларк, завтра среда», — сказала она мне. «Да, мадам», — ответил я. Тогда она спросила: «Кажется, по средам вы отдыхаете? Я хотела бы, чтобы вы прилетели и посмотрели меня. Мне нездоровится».
— «Миссис Пресли… — сказал я, отчаянно придумывая какую–нибудь отговорку. — Мне запрещено практиковать в Техасе». «Запрещено? — переспросила она. — Что ж, тогда придется попросить кого–нибудь отвезти меня к нам. Вес равно надо нарвать в саду фруктов для Элвиса». Такая уж у нее была манера вести разговор. Она была очень милой женщиной. Помнится, в прошлом Глэдис жаловалась на серьезное расстройство желудка, и я назначил ей так называемую щадящую диету. Потом она снова пришла ко мне и сказала: «Док, я в точности исполнила ваши указания и вообще перестала снабжать желудок какой–либо пищей за исключением пепси–колы и арбуза». Вот вам и щадящая диета!»
В пятницу, 8 августа, Элвис отвез родителей в Темпл и посадил на мемфисский поезд. В субботу Г лэдис уже лежала в больнице. Доктор Кларк затруднялся сказать, что с ней. «Что–то с печенью, но, насколько я помню, не желтуха. Это не был типичный случай гепатита. Я обзвонил всех консультантов, и мы попытались поставить диагноз. По–видимому, у нее были нелады со свертываемостью крови, и это влияло на печень и остальные органы».