"Избранные историко-биографические романы". Компиляция. Книги 1-10 (СИ)

— Ага, значит, ты хочешь замалчивать истину? — с вызовом спросил он.
— Нет, но и выпячивать ее тоже не хочу. Олимпий, поверь, я ценю твою дружбу и считаю, что иметь такого друга — благословение для правительницы. Однако ведь ты не думаешь, будто открыл мне нечто новое? Я и без тебя знаю, что у Цезаря… было много женщин. Насчет его прошлого я не обольщаюсь, но терзаться по этому поводу не вижу смысла. Меня интересует наше будущее, а не былое.
— Будущее вырастает из прошлого, и прошлое позволяет его предвидеть, — упрямо проворчал он.
— Не всегда, — возразила я. — Я смотрю в грядущее с надеждой и ожидаю лучшего.
На следующее утро, очень рано, я подготовилась к посещению великого святилища Исиды у холма Серапиона. Явиться к ней я решила как обычная просительница, ибо Исида — защитница всех женщин, а я искала ее благословения и помощи именно как женщина, а не как царица. Ведь рожать мне предстоит так же, как и всем, и мой ребенок появится на свет тем же способом, что у любой из моих подданных. Я любила мужчину, который подвергал себя опасности в дальних краях, но разве это не роднило меня с женой каждого солдата или моряка? Вот почему, о Исида, моя мать, я пришла к тебе за помощью и надеждой, как самая покорная из паломниц.
Не желая быть узнанной, я облачилась в скромное темно-синее полотно. Просторный плащ скрывал фигуру, на голову надвинут капюшон, на лицо опущена вуаль. В руках я держала круглый каменный сосуд с козьим молоком — ритуальное подношение богине.
Солнце только поднималось, когда я сошла с носилок у подножия холма Серапиона и медленно поднялась по ступенькам. Подъем в моем положении дался нелегко, я запыхалась, но когда добралась до вершины холма, меня вознаградил великолепный вид утреннего моря и всей Александрии, сияющей золотом в рассветных лучах. За мной на почтительном расстоянии шла Ирас.
Я надеялась, что успела вовремя. Врата храма уже открыли, и я, вдыхая густую сладость благовоний, остановилась при входе, дабы совершить очистительный ритуал омовения лица и рук водой из бронзового сосуда. Уже направившись к алтарю Исиды в глубине огромного храма, дальние края которого утопали в тени, я увидела, что жрецы в белых облачениях начали разбрызгивать у входа священную воду Нила. За ними шеренгой шествовали послушники, распевая утренние гимны.
— Пробудись, о Владычица Обеих Земель Египта, Повелительница Небес, Госпожа Дома Жизни…
Низкие и звучные тона голосов возвышались и опадали, как сам Нил. Бритые головы жрецов и послушников отсвечивали в полумраке, подобно гладким белым камням. Покачиваясь в такт песнопению, они медленно подошли к пьедесталу, где стояла покрытая вуалью статуя Исиды, и простерлись ниц у ее подножия.
Потом главный жрец поднялся на ноги, приблизился к изваянию, осторожно сдвинул покрывало, надел на шею богини ожерелье из золота и бирюзы, а на голову водрузил головной убор с перьями грифа.
Твои изваяния, о Исида, невозможно спутать со статуями других богинь, ибо ты всегда держишь в одной руке разновидность бубна — систр, а в другой — кувшин с узким носиком, наполненный водой из Нила. Все детали твоего наряда особенные, имеющие мистический смысл. Кроме того, чело твое венчает кобра, под ногами распростерт крокодил, а лицо сияет лучезарной улыбкой, символизирующей безграничную любовь, которую ты испытываешь к нам.
Долгое время все молча стояли на коленях, а потом женщины, бия себя в грудь, принялись громко стенать и причитать. В ходе ритуала, именуемого «плачем Исиды», они изливали перед тобой свои несчастья и невзгоды — жаловались на дурных мужей, неблагодарных сыновей, бунтующих дочерей, на боль в коленях, на печи, не пропекавшие хлеб, на мышей, опустошающих кладовые. На страшные горести и досадные мелочи, в надежде, что ты поможешь всем и во всем. Одна за другой они подползали вперед и оставляли свои приношения у твоих ног: хлеб, кувшины с медом, цветочные гирлянды. Я последовала их примеру и поднесла молоко.
— Я есть все, что было, есть и будет, — произнесла нараспев жрица, говорившая за тебя.
 
Слова эти казались обращенными к самому моему сердцу, и я мечтательно устремила свой взор на твой божественный лик. Ты выглядела моложе, чем я, но я знала: ты вынесла все, что только может выпасть на долю женщины. Ты проделала путешествие, которое я только начала, ибо ты была и женой, и матерью, и вдовой.
— Я та, кого именуют богом среди женщин, — продолжил голос. — Я преодолеваю Судьбу. Я та, у кого не счесть имен.
Лик твой обрел в моих глазах невыразимую красоту, и я благоговела перед тобой.
Я оставалась у твоего алтаря долгое время, прося помощи и в предстоящем испытании родами, и в нелегком деле управления Египтом. Мало-помалу остальные молящиеся разошлись. К тому времени, когда магия твоего присутствия стала ослабевать и я начала возвращаться к обыденности, рядом не осталось почти никого — лишь несколько женщин. Две из них уже направлялись к двери, причем так медленно, что их можно было принять за калек. При ближайшем рассмотрении оказалось, что одна из них слепа. Она проделывала путь на ощупь, а спутница ей помогала. Потом я заметила, что слепая женщина потирала глаза, будто ожидала, что в них прольется свет.
— Просила ли ты Исиду вернуть тебе зрение, сестра? — спросила я.
Она быстро обернулась ко мне, словно могла меня увидеть. Ее спутницей была юная девушка, скорее всего дочь.
— Да, я просила, — ответила она. — Каждый день я прихожу и прошу. Но туман не рассеивается.
— Я тоже прошу, чтобы Исида, великая и сострадательная Мать, помогла моей матушке, — сказала девушка. — Я не теряю надежды.
— Я не привыкла к слепоте, — проговорила мать, как бы извиняясь. — Может быть, если ты слепой от рождения, тогда… но когда зрячий неожиданно лишается этого дара, он лишается половины мира… Я потеряла и работу. Спору нет, слепцы бывают искусными мастерами, но чтобы развить умения, требуются годы. Я не в состоянии делать то, чем зарабатывают на жизнь многие незрячие. Резьба, гравировка, игра на музыкальных инструментах — это не для меня, как и отведывать блюда с царского стола.
— А чем ты занималась?
— Работала в прядильне.
Как же ей не повезло. Работа с шелком-сырцом, доставлявшимся к нам из Аравии, требовала острого зрения. Мне подумалось, что бедняжка слишком напрягала глаза, потому и ослепла.
— Как это случилось?
— Война! — коротко ответила она. — Схваткам и битвам неизбежно сопутствуют пожары. Кажется, для Александрии они не так уж опасны, ведь здания здесь в основном каменные, однако в домах полно горючих материалов. Когда в нашу ткацкую мастерскую залетел смоляной факел, я попыталась потушить огонь, набросив сверху ковер. Ковер задымился, и этот дым — густой, едкий, маслянистый — попал мне в глаза. А на следующий день свет в них померк.
Война. Эта война была особенно страшной, потому что сражения велись не на поле боя, а на улицах города и в домах людей.
— Я отведу тебя к моему врачу. Может быть, он сумеет помочь. А среди твоих знакомых есть и другие, лишившиеся работы и средств к существованию?
Она отпрянула назад.
— Зачем я пойду к твоему врачу? У меня нет денег, чтобы платить лекарям! Кто ты? — В ее голосе прозвучало возмущение.
Я сдвинула в сторону вуаль.
— Я Клеопатра, твоя царица. Как и ты, я преданно поклоняюсь Исиде. Я помогу ей помочь тебе.
Мать и дочь с перепугу лишились дара речи.
— Разве Исида не защитница женщин? Я ее дочь — стало быть, я тоже твоя защитница. И не только твоя. Мой долг — помочь всем женщинам, пострадавшим в Александрии во время той злосчастной войны. Пойдем со мной во дворец, — сказала я.
Все еще с испуганным видом, они повиновались.
Олимпий осмотрел глаза женщины. Он сказал, что повреждение может оказаться необратимым, но предписал ей омовение дождевой водой, смешанной с настоем листьев какого-то аравийского кустарника. Я сказала, что она с дочерью может пожить во дворце на время лечения, а если зрение не восстановится, я найду для нее новую работу.