"Избранные историко-биографические романы". Компиляция. Книги 1-10 (СИ)

— Вздор! — отрезал отец.
Время шло, отец оставался у власти, поскольку римляне продолжали грызться между собой и им было не до Египта. Что касается нас, то помимо обычных повседневных дел нам приходилось участвовать в великом множестве публичных мероприятий.
Как-то раз александрийцы выразили желание посвятить нам новый парк с цветниками, аллеями, прудами и изваяниями, разбитый на окраине города. Как всегда в таких случаях, мы прибыли на церемонию в полном царском облачении и регалиях; мы казались живыми статуями среди каменных. Впрочем, мне уже минуло семнадцать и к любым ритуалам я привыкла.
Однако та церемония немного отличалась от других, и прежде всего надписью, высеченной в камне по велению отца: «Владыки и величайшие боги». Выходит, Птолемеи причислились к сонму богов, а не просто земных правителей?
Отец с горделивым видом созерцал открытие монумента и слушал поразительную речь.
— О возлюбленные боги и богини, мы повергаем себя к стопам вашим… — произносил нараспев городской чиновник.
Люди один за другим подходили и склоняли перед нами головы, а потом вставали на колени. При этом, как я видела, многие дрожали, словно боялись вдохнуть некий божественный туман, губительный для смертных. Кто может сказать, что здесь было притворством, а что — истинной увлеченностью происходящим?
Затем слово взял отец.
— Отныне и вовеки мои божественные чада именуются Филадельфами — «пребывающими в братской любви». Да свяжет эта любовь тех, в чьих жилах течет наша священная кровь.
Стоя плечом к плечу с моими родичами, я прекрасно понимала: такое невозможно. Но это желание отца трогало душу.
Потом мы собрались в отцовской личной столовой, дабы завершить церемонию трапезой. Арсиноя первой скинула свое золоченое одеяние. Как она заявила, платье было слишком тяжелое, чтобы таскать его на себе в домашнем кругу.
— Разве золото не по плечу богине? — попыталась поддразнить ее я, когда парадный наряд осел на полу кучей мятой парчи, а на Арсиное осталась лишь тонкая голубая туника, под цвет глаз.
Сестра в ответ пожала плечами. Либо она не видела разницы, либо и без золота считала себя богиней благодаря своей красоте.
Отец занял место во главе семейного стола. Он выглядел усталым, как будто и его тяготил вес торжественного одеяния. До сих пор мне никогда не доводилось видеть его таким, и я неожиданно поняла, что он сильно постарел.
Он взял со стола агатовую чашу и, пока виночерпий наливал ему вина, задумчиво смотрел на нее. Потом он произнес:
— Эта чаша сделана на родине наших предков, в Македонии. Я хочу, чтобы вы помнили: сейчас мы окружены золотом, но когда-то мы пили из каменных чаш.
Отец сделал маленький глоток. Потом еще один.
— Вам понравилась церемония? — спросил он.
Мы все послушно кивнули.
— Она удивила вас?
— Да. Непонятно, зачем ты присвоил нам эти новые титулы, — сказала я, поскольку остальные предпочитали молчать.
— Я хочу, чтобы вы оставались священными особами и друг для друга, и для посторонних, даже когда меня не будет.
Он сделал это из предусмотрительности или почувствовал, что надо торопиться?
— Как это тебя не будет? — спросил младший Птолемей, примостившийся на табурете; пусть с мягким сиденьем, обитый драгоценными камнями, но это был табурет.
— Папа умрет, и его не будет, — невозмутимо пояснил старший Птолемей, девятилетний реалист.
— О! — протянула Арсиноя, до сего момента с меланхолическим видом жевавшая луковое перо.
Да, ничего не скажешь, теплая семейка.
— Весьма предусмотрительно с твоей стороны заглядывать так далеко вперед, — промолвила я. — Но ведь это не самая срочная забота?
Вообще-то я задала вопрос. Но отец предпочел не отвечать.
— Хороший правитель обязан принимать меры предосторожности. Сейчас я хочу рассказать вам о своем завещании. Один экземпляр я отправил в Рим, поскольку они проявляют такой… интерес к нашим делам и провозглашают себя хранителями нашего благоденствия. Не сделай я этого, римляне могли бы обидеться; прецедент уже имеется.
 
Он сделал несколько глотков — каждый следующий больше предыдущего.
— Одна копия останется здесь, у нас, — продолжил отец. — И это тоже мера предосторожности. Бывает, что завещания теряют, подделывают… мало ли что. Так или иначе, чтобы исключить разночтения, вы должны услышать мою волю из моих собственных уст.
Я заметила, что Арсиноя перестала жевать и выпрямилась.
— Конечно, вас не должно удивить то, что моей наследницей объявляется Клеопатра, — сказал отец, повернувшись ко мне с улыбкой. — Она старшая и уже обучалась делу правления.
Но его глаза говорили больше: «Она дитя моего сердца, и я отдаю ей предпочтение».
Я не глядела на Арсиною, но знала, что она обиделась.
— Соправителем станет мой старший сын Птолемей. В положенное время они поженятся согласно обычаю.
Оба мальчика захихикали, будто сочли все это глупым и странным. Что ж, возможно, наш обычай действительно таков, однако вопрос был серьезный и не допускал шуток.
— Отец, — подала голос я, — а не устарел ли обычай? Не пора ли его отменить?
Он печально покачал головой.
— Может быть, он устарел, но отказ от него создаст куда больше проблем. Стоит объявить об этом, и все искатели удачи царского рода устремятся на наши берега. И начнется история, как в старой сказке: претенденты на руку наследницы отираются возле дворца и совершают подвиги, предложенные отцом или богами. Я же не испытываю желания устраивать состязание женихов, мне и без того дел хватает.
— Меня всегда удивляло, как эти женихи решаются попытать счастья, — заметила Арсиноя. — Ведь отвергнутые всегда погибают.
— Ну, — рассмеялся отец, — дело, наверное, в том, что царевны наделены смертельной красотой.
После трапезы отец попросил меня остаться. Остальные разошлись. Хмурая Арсиноя подняла свое одеяние и небрежно потащила его за собой, словно желая продемонстрировать, как она презирает дары царя, коль скоро он не предложил ей самый главный.
— Так вот, дитя мое, — сказал отец, заняв место рядом со мной. Мы сидели на скамье с мягкими подушками, откуда открывался прекрасный вид на гавань. — Я должен тебе сказать кое-то еще.
— Что? — спросила я, уже догадываясь.
— Думаю, было бы разумно объявить тебя соправительницей.
— Но на всех церемониях я и так выступаю…
— Я хочу сделать это официально. То есть провозгласить тебя царицей.
— Царицей… сейчас?
Это казалось чудом — обрести высшую власть без необходимости мешать радость с горем утраты.
— Для меня это огромная честь, — промолвила я, совладав с нахлынувшими чувствами.
— Значит, в скором времени последует еще одна церемония, — сказал отец.
Он закашлялся. Кашель усилился до приступа удушья, и тут до меня дошло, что его приготовления вовсе не преждевременны.
— Отец, пожалуйста, не заставляй меня выходить замуж за моего брата! — попросила я, понимая, что это необходимо сделать сейчас. — Он плакса и ябеда, а когда вырастет, станет еще хуже.
Но царя было не переубедить даже мне. Он покачал головой.
— Нет уж. Радуйся тому, что я вопреки общепринятому порядку не назначил его наследником через твою голову. До сих пор первенство в правлении никогда не принадлежало женщинам.
— Ты не решился бы так поступить! — заявила я, но сказала это с любовью.
Я положила голову на плечо отца и подумала, как редки в нашем семейном кругу подобные доверительные прикосновения. Мы, Птолемеи, сторонились друг друга и обходились без простой человеческой ласки. Он вздохнул, потом решился погладить меня по голове.
— Да, скорее всего, я не решился бы. У тебя слишком сильная воля, тебя нельзя отпихнуть в сторону. И это хорошо.
— Мне не нравится твой советник Потин, — выразила я давнюю неприязнь. — Может быть, тебе стоит заменить его.
— Вот-вот! — рассмеялся он. — Один человек с сильной волей уже пробует на прочность другого.