"Избранные историко-биографические романы". Компиляция. Книги 1-10 (СИ)

И вдруг Помпей, до сих пор отвечавший всем лишь сдержанной улыбкой, наклонился и заглянул мне прямо в лицо. Его круглые голубые глаза оказались прямо напротив моих.
— Какое очаровательное дитя! — сказал он на своем странном греческом. — Неужели царские дети посещают пиры с колыбели?
Он повернулся к отцу, который выглядел смущенным. Я поняла: отец сожалеет о том, что разрешил мне прийти. Он не хотел делать ничего, что привлекло бы к нам нелестное внимание.
— Нет, не посещают до семи лет, — быстро нашелся он. Мне еще не было семи, но откуда Помпею это знать? — Мы полагаем, что в семь лет они уже начинают понимать, что к чему…
Отец тактично указал на ожидавшие в соседнем зале — почти таком же большом — пиршественные столы и повел римского военачальника туда.
Рядом со мной ухмылялись старшие сестры, очевидно, находившие мой конфуз забавным.
— Какое очаровательное дитя! — передразнила Береника.
— А вот и еще одно, — сказала старшая Клеопатра и указала на мальчика, ожидавшего, когда мы пройдем. — Пир превращается в детский праздник.
Надо сказать, что при виде мальчика я и сама удивилась: его-то как сюда занесло? Он выглядел здесь совершенно неуместно. Я даже испугалась, как бы Помпей не заметил эту несуразность. Но римлянина, к счастью, больше интересовало угощение в соседнем зале. Недаром все говорят, что римляне — большие чревоугодники.
Мальчик был одет по-гречески и держался за руку бородатого мужчины, с виду грека из Александрии. На нас он смотрел с тем же любопытством, как и я на римлян. Может быть, мы казались ему диковиной. Наша семья не часто появлялась на публике на улицах Александрии, опасаясь бунтов.
Медленно и — как я надеялась — величественно мы прошествовали мимо него и вошли в преображенный зал, где нам приготовили трапезу. Закатные лучи пронизывали помещение почти горизонтально, как раз на уровне столов, где поджидал лес золотых кубков и блюд. Мне такое освещение показалось волшебством. Римлянам, должно быть, тоже, потому что они все смеялись от восторга и показывали пальцами.
Пальцами! Как грубо! Но ведь меня предупредили, что этого следует ожидать. Правда, сам Помпей и его приближенные пальцами не тыкали. Он даже не проявил особого интереса, а если и заинтересовался, то никак этого не выказал.
Мы заняли свои места. Взрослые почетные гости возлегли, а менее значимые люди сидели на табуретах — впрочем, таковых оказалось немного. Нянька сказала мне, что в Риме женщинам и детям полагается сидеть на табуретах, но у нас ни царица, ни старшие принцессы такого бы не потерпели. Я попыталась прикинуть, сколько необходимо лож, чтобы расположить на них тысячу человек. Выходило более трех сотен — и все они уместились в огромном зале, оставив достаточно места для того, чтобы прислуга легко проходила между ними с подносами и блюдами.
Отец усадил меня на табурет, а Помпей и его спутники возлегли на ложах, предназначенных для высочайших гостей. Неужели я единственная буду сидеть на табурете? С тем же успехом на меня можно повесить огромную вывеску для привлечения внимания. Сестры, мачеха, все прочие элегантно разлеглись, расположив одеяния изящными складками и подогнув одну ногу под другую. Ах, если бы мне стать чуточку постарше и тоже получить место на ложе!
Мне казалось, что я привлекаю к себе столько внимания, что и за едой-то потянуться неловко. И тут вдруг отец послал за бородатым мужчиной с мальчиком и предложил им присоединиться к нам. Думаю, он сделал это, потому что заметил мое смущение: отец всегда был внимателен к тем, кто попадал в неловкое положение.
— Мой дорогой Мелеагр, — обратился к бородатому греку отец. — Почему бы тебе не сесть здесь? Ты можешь узнать то, что сам пожелаешь.
Человек кивнул, ничуть не смутившись тем, что его приглашают присоединиться к столь высокому обществу. Должно быть, он философ: считается, что философы воспринимают все невозмутимо. Он и бородат, как философ. Мелеагр подтолкнул сына вперед, и мальчику быстро принесли табурет. Теперь мы сидели вдвоем. Наверное, отец решил, что так мне будет легче, хотя на самом деле это привлекло к нам, детям, еще больше внимания.
 
— Мелеагр — один из наших ученых, — пояснил отец. — Из нашего…
— Да, из вашего Мусейона, — перебил его римлянин с квадратной челюстью. — Там, где у вас содержатся ручные мыслители и ученые, верно? — Не дожидаясь ответа, он ткнул своего соседа под ребро. — Вот как здесь заведено: умники поселены вместе и работают на царя. Всякий раз, когда царь хочет узнать что-нибудь — ну, скажем, глубину Нила близ Мемфиса, — он может запросто вызвать кого-нибудь, хоть посреди ночи! Верно?
Мелеагра бесцеремонность римлянина явно покоробила, однако выказывать возмущение он не стал.
— Не совсем так, — промолвил философ. — То, что наше существование поддерживается щедростью правителя, абсолютно верно. Однако царь никогда не стал бы предъявлять к нам нелепые требования.
— На самом деле, — сказал отец, — я пригласил Мелеагра, чтобы он мог задать вопрос тебе, Варрон. Мелеагр очень интересуется необычными растениями и животными, каковых, как я понимаю, ваши воины могли видеть и добывать близ Каспийского моря. После того, как Митридат бежал.
— Да, — подтвердил человек по имени Варрон. — Мы рассчитывали побольше узнать о пресловутом торговом пути в Индию, пролегающем у Каспийского моря. Но оттуда бежал не только Митридат — мы тоже, по причине множества ядовитых змей. Мне нигде больше не доводилось видеть такого их количества, самых разных пород. Впрочем, чего еще ждать от земли на самом краю обитаемого мира?
— Диковинное место, — поддержал его один из гостей, говоривший по-гречески. Его называли Феофаном. — Непросто было его нанести на карту.
— А у тебя и карты есть? — заинтересовался Мелеагр.
— Только что составленные. Может быть, ты хочешь взглянуть?
Между учеными мужами потекла вежливая беседа, а мальчик рядом со мной молчал. Что он вообще здесь делает?
Подогреваемый вином, разговор становился все более оживленным, однако многие римляне, захмелев, забыли про греческий и перешли на свою латынь. Этот язык звучит монотонно и странно для тех, кто его не знает. Я латыни не изучала: ведь ничего значительного, ни книг, ни речей, ни стихов на этом наречии не написано. Куда больше пользы от таких языков, как еврейский, сирийский или арамейский. Недавно, чтобы иметь возможность общаться с простым народом, разъезжая по стране, я взялась и за египетский. А латынь? Латынь подождет.
Так я думала, но моих мыслей никто не видел, а вот сестры Береника и Клеопатра почти не пытались скрыть презрение к перешедшим на свой язык римлянам. Меня это беспокоило: а вдруг гости заметят и обидятся? Ведь мы должны быть осторожны и не давать повода для недовольства.
Неожиданно вновь зазвучали трубы. Слуги, словно выступив из стен, убрали со столов золотую посуду и принесли взамен новую, еще богаче украшенную гравировкой и драгоценными камнями. Римляне воззрились на них в изумлении, для чего, видимо, это и было затеяно.
Но в чем смысл? Зачем отец так стремится показать наше богатство? Ведь тем самым он пробуждает в гостях алчность и желание завладеть сокровищами. Это смущало меня. Я видела, как Помпей мечтательно смотрит на стоящую пред ним огромную чашу, словно представляет себе, как ее расплавляют.
И тут я услышала слово «Цезарь». Оно было как-то связано с жадностью и нуждой в деньгах. Мне показалось, будто Помпей говорил отцу — я очень напрягала слух, чтобы понять, — что этот Цезарь (кем бы он ни был) хочет завладеть Египтом и сделать его римской провинцией, поскольку царство завещано Риму…
— Но это поддельное завещание, — отвечал отец, и голос его звучал высоко, как у евнуха. — Даже будь оно настоящим, Птолемей Александр не имел права завещать Египет…
— Ха-ха-ха! — смеялся Помпей. — Право зависит от того, кто его трактует.
— Значит, ты тоже собираешься стать ученым? — вежливо спрашивал сидящего рядом со мной мальчика Феофан. — Поэтому и пришел вместе с отцом?