Родная страна

А Джо тем временем затеял разговор с водителем стоявшей неподалеку машины. Тот вышел и облокотился о бампер.
— Этот господин предложил мне вместо трибуны капот своей машины, — пояснил Джо. Шофер, пожилой азиат в спортивной куртке и очках-авиаторах, смотрел на нас с добродушным интересом. В целом общее настроение было довольно приподнятым, и это казалось странным, если учесть, что тысячи возмущенных граждан вышли на улицы, чтобы выразить протест. Надо бы разузнать, многие ли из наших соседей пребывали в таком же хорошем расположении духа, что и мы.
Джо ловко вскочил на капот, покачнулся, обрел равновесие.
— Меня зовут Джо Носс, я независимый кандидат на выборах в сенат Калифорнии, но сегодня я пришел сюда по другому поводу.
Эта фраза была слишком длинной для «народного микрофона», и в повторах слова стали бессвязными. Джо ничуть не смутился, снова примерил свой внимательный вдумчивый лик и начал заново:
— Простите.
— Простите, — эхом отозвался «народный микрофон».
— Меня зовут Джо Носс.
— Я независимый кандидат.
— На выборах в сенат Калифорнии.
— Я мог бы выдвигаться от Демократической партии.
— Или от Республиканской.
— Но я решил быть независимым.
— Хотя мне и говорили: в этой стране нельзя победить.
— Если ты не входишь ни в какую партию.
— Возможно, так и есть.
— Но я всю жизнь был демократом.
— И видел только шпионаж, войны и диктат банкиров.
— Поэтому я не пошел в Демократическую партию.
— Республиканцы тоже не смогли предложить ничего лучше.
— Потому что в нашей стране что-то идет не так.
— И во всем нашем мире что-то идет не так.
— Понятия честности, справедливости и добрососедства куда-то исчезли.
— Их заменили культ алчности, близорукость и расчет, что вам все сойдет с рук.
Он говорил размеренно, как проповедник, и голос его звучал как трубный зов. Между фразами приходилось делать долгие паузы, ждать, пока слова, повторенные сотнями глоток, разойдутся кругами, растекутся по улицам во все стороны. И в этих паузах Джо сохранял безмятежную уверенность. Владелец машины, на которой стоял Джо, уже не усмехался лукаво, в его глазах сквозил чистейший восторг.
— У меня нет ответа.
— И не думаю, что у кого-нибудь он есть.
— Полагаю, ответ мы найдем, только когда положим конец беззакониям.
— Нам нужны политики, которые пекутся не о деньгах, а о людях.
— Я всегда был таким.
— И собираюсь оставаться таким и дальше.
— Наш штаб находится на Мишен-стрит, на углу Двадцать четвертой.
— Он открыт все рабочие дни.
— Заходите в любое время.
— Расскажите, чего ждете от правительства.
— И мы расскажем о наших планах.
— И, конечно, вы можете заглянуть на наш веб-сайт.
— Просто наберите в гугле «Джо Носс».
Он улыбнулся мне. Я давно замечал, что в конце каждой своей речи он старательно произносит «даблъю-даблъю-даблъю-точка-джо-носс-в-сенат-калифорнии-точка-орг» и из-за этого становится похожим на путешественника во времени, явившегося к нам из девяностых годов. Поэтому напомнил ему, что его сайт непременно появится в первых трех выдачах любой поисковой системы, если ввести его имя.
— Благодарю вас.
Ответом ему были аплодисменты в стиле «народного микрофона», с пальцами, шевелящимися в воздухе, чтобы не заглушать слова оратора. Джо спустился, поблагодарил парня, предоставившего ему свою машину. Тот неожиданно обнял его — мы ведь как-никак в Калифорнии! — и Джо отреагировал как настоящий профессионал: от всей души стиснул его в медвежьих объятиях и похлопал по спине.
— Маркус, это вышло замечательно, — сказал мне Джо. — Спасибо, что подсказал такую возможность.
— Вы были великолепны, — похвалил я, понимая, что выгляжу глуповато: ну какое дело настоящему профессионалу до мнения жалкой козявки вроде меня. Однако он, кажется, искренне обрадовался.
Мы поболтали еще немного. Потом на импровизированную трибуну поднялась девушка и по «народному микрофону» рассказала о студенческом кредите, который вырос до двухсот с лишним тысяч долларов за счет штрафов и пеней, после того как компания-кредитор потеряла один из ее платежей. О том же самом рассказали еще несколько человек. Мало-помалу я проголодался. У Энджи в рюкзаке нашлась холодная пицца, завернутая в фольгу, мы отошли в сторонку и поели, потом вернулись к Лемми. Джо уже ушел.
 
— Сказал, хочет посмотреть, что творится в других местах, — сообщил Лемми. — Кажется, классный мужик.
— Так и есть, — подтвердил я, втайне гордясь, что познакомил Джо с Лемми.
* * *
У толпы, как и у человека, есть настроение, и оно далеко не всегда совпадает с суммой настроений всех людей в этой толпе. Вы можете радоваться, находясь в разозленной толпе, однако рано или поздно или уйдете оттуда, или разозлитесь сами.
Когда мы пришли, настроение толпы было радостным, хоть и с оттенком нервного напряжения. Но время шло, люди всё прибывали, и постепенно народ разогревался все сильнее, в настроении стали проявляться возмущенные оттенки: «Черт возьми, как же так!», «Нет, с этим надо что-то делать» и «Долго ли мы будем терпеть?».
Мы втроем — Лемми, Энджи и я — двинулись дальше, то углубляясь в толпу, то уходя в запруженные переулки, направляя коптеры туда, где происходило что-нибудь интересное. В одном месте марширующий оркестр наигрывал регтайм, и люди танцевали, в другом огромный ансамбль барабанщиков выбивал оглушительный сложный ритм. Кое-где на импровизированных сценах выступали ораторы, поддерживаемые «народным микрофоном». Один из них читал очень интересную лекцию о Федеральном резерве, другой развивал конспирологическую теорию о том, что за взрывами на мосту Бэй-Бридж стоит правительство. В подтверждение своей теории он утверждал, что участвовал в восстановительных работах, и им было официально и под страшным секретом приказано не сохранять никаких улик, способных вывести на вероятного организатора взрывов.
Я уже не раз слышал эту теорию и считаю, что она не выдерживает никакой критики. Поверить в нее может только тот, кто старательно ищет повод не доверять правительству. Ну, а мне не нужны были никакие поводы, я и без них ни на грош не доверял нашим властям. Мне не было нужды размышлять, могли они взорвать Бэй-Бридж или нет, я и без них знал, что власти только и ждут удобного случая загнать нас всех в полицейское государство. Я не доверял правительству потому, что после той атаки Сан-Франциско в одночасье очутился под властью полиции. Либо некий злой гений устроил взрывы, чтобы наслать на наш город своих авторитарных головорезов, либо там, наверху, сидят мерзавцы, которые только и ждут любой катастрофы, придерживая наготове своих цепных псов, готовых вцепиться в глотки безвинным людям, еще не пришедшим в себя после величайшего в их жизни бедствия.
Называйте меня скептиком, но я считаю, что планировать катастрофу — это еще не самый большой грех. Настоящие преступники — это те, кто смотрит на людей, переживших беду, потирает руки и думает: «Ага, нынче они беззащитны, и я могу делать с ними все что хочу». Поэтому я не вижу смысла с пеной у рта доказывать, что взрывы на мосту произошли в результате заговора. Гораздо страшнее сознавать, что никакого заговора не было.
Размышляя над этим, обсуждая с Энджи, я вдруг почувствовал, что настроение толпы меняется. На улицах сгущались сумерки, повеяло прохладой. Сентябрьские дни в Сан-Франциско бывают жаркими, почти как в июле, но к вечеру сгущается знаменитый здешний туман и холод пробирает до костей. Радостное возбуждение, царившее весь день, сменялось гневом и страхом, я все чаще и чаще слышал треск полицейского радио, видел кружащие над головой вертолеты и беспилотники.
Неподалеку от Макаллистер-стрит мы застряли в особенно густой толпе. Я достал телефон и долго рассматривал трансляцию с квадрокоптеров Лемми. Да, полиции стало намного больше. Один из коптеров летал над самыми краями манифестации и, развернувшись, продемонстрировал во всей красе длинную линию полицейского оцепления и военных автобусов. Она тянулась чуть ли не до Эмбаркадеро. Либо эти автобусы привезли к зоне протестов миллионы копов, либо приготовились увезти в наручниках миллионы демонстрантов. А может, и то и другое.