Родная страна
Теперь перед глазами не было ничего. Я не думал ни о чем, буквально. Потом задумался над фактом, что я сейчас ни о чем не думаю, мысленно поздравил себя и сообразил, что я опять о чем-то думаю. Снова нарисовал себе четыре квадрата и начал все сначала.
Не знаю, долго ли я так сидел, но временами начинало казаться, что весь мир улетает куда-то далеко и при этом становится даже более реальным, чем прежде. Я находился строго в нынешнем текущем мгновении, не пытался предугадать, что последует дальше, не пытался вспоминать то, что уже произошло, просто жил здесь и сейчас. И каждое такое мгновение длилось всего долю секунды, однако каждый из этих фрагментарных моментов был… это было нечто.
Я открыл глаза. Дыхание установилось в ритме звучащих гонгов, медленное, размеренное. В задницу что-то врезалось — наверно, один из моих инструментов с пояса. У девчонки впереди меня на лопатке темнело комплексное уравнение, обожженная солнцем кожа припухла, складываясь в отчетливые математические символы и цифры. От кого-то пахло травкой. Кто-то тихо всхлипывал. Снаружи, за стенами храма, кто-то кого-то окликал. Кто-то смеялся. Время струилось вокруг меня медленно и липко, как патока. Ничто не казалось важным, и все казалось удивительным. Вот именно этого я, сам того не зная, искал всю свою жизнь. Я улыбнулся.
— Привет, M1k3y, — прошипел мне в ухо чей-то голос. Очень тихий, он был совсем рядом, губы касались моего уха, дыхание щекотало шею. И голос тоже щекотал меня, щекотал мою память. Я его узнал, хотя и не слышал очень давно.
Медленно, будто жираф высотой с дерево, я повернул голову и огляделся.
— Привет, Маша, — отозвался я. — Вот уж не ожидал увидеть тебя здесь.
Она положила ладонь мне на руку, и мне вспомнилось, как в последнюю нашу встречу она ловким приемом из каких-то боевых искусств выкрутила мне запястье. Но вряд ли сейчас ей удастся заломить руку мне за спину и на цыпочках вывести из храма. Если я закричу и позову на помощь, тысячи фестивальщиков… нет, конечно, на куски ее не разорвут, но хоть что-то сделают. Похищать людей на плайе запрещено правилами. Об этом сказано в Десяти заповедях, я почти уверен.
Она потянула меня за руку:
— Пойдем отсюда. Живей.
Я встал на ноги и поплелся за ней, совершенно добровольно, и, хотя меня и трясло от страха, все же внутри вспыхнул огонек радостного волнения. Одно дело — когда это происходит здесь, на Burning Man. А пару лет назад я оказался в самой гуще таких волнений, каких никому не пожелаешь. Я возглавил технологическую партизанскую войну против Департамента внутренней безопасности, встретил девушку и полюбил ее, был арестован и подвергнут пыткам, достиг славы и судился с правительством. А потом жизнь почему-то покатилась под горку. Ватербординг — ужасная, страшная, невообразимая пытка, она до сих пор снится мне в кошмарах, но все-таки эта пытка закончилась. А вот медленное сползание родителей в банкротство, суровая реальность жизни в городе, где нет работы ни для кого и уж тем более для полуквалифицированного недоучки вроде меня, со студенческим кредитом, который я должен был выплачивать каждый месяц, — это осталось. Бездна несчастий с каждым днем разверзалась все шире и не думала никуда уходить. И это не был накал страстей, какой бывает в рассказах о войнах, случившихся давным-давно. Это была просто реальность — ни больше ни меньше.
И реальность эта была хуже некуда.
Потому я и побрел за Машей — ведь она почти все эти два года провела в подполье вместе с Зебом, и, что о ней ни говори, жизнь всегда подкидывала ей самые невообразимые сюжеты. Возможно, ее реальность тоже была полна несчастий, однако несчастья эти были начертаны огромными, яркими неоновыми буквами, а не мелким корявым почерком сломленного подростка, царапающего что-то в дневнике.
Вслед за Машей я вышел из храма. Ветер поднялся еще сильнее, над нами нависла настоящая белая мгла, я снова надел очки и натянул повыше шарф. Даже со всей этой защитой я почти ничего не видел, и с каждым вздохом рот наполнялся едким вкусом засохшей слюны и толченого гипса, которым был пропитан бурнус. Волосы Маши уже не сияли ярко-розовым цветом, они стали светло-русыми, мышастыми, словно поседевшими от пыли, и торчали во все стороны — такую стрижку легко сделать ножницами себе самой. Я и сам в период взросления частенько щеголял с такой прической. Она осунулась, кожа на скулах натянулась, как бумага. На шее шнурами играли мускулы, по щекам ходили желваки. С последней нашей встречи она сильно похудела, кожа задубела и стала коричневой — такой оттенок нельзя получить, просто загорая на солнце.
Мы отошли от храма всего шагов на десять, но он уже скрылся в песчаной пелене, словно отдалился на добрую милю. Рядом кто-то был, но я не мог разобрать ни слова, они терялись за зловещим завыванием ветра, вырывавшегося из окон храма. Крохотные песчинки забились под оправу очков и прилипли к потным щекам, от этого заслезились глаза и потекло из носа.
— Ну вот мы и ушли достаточно далеко. — Маша отпустила мое запястье и сложила руки на груди. Я заметил, что кончики пальцев на ее левой руке неестественно деформированы и сплющены, и отчетливо вспомнил, как прищемил ей пальцы дверью фургона, когда она погналась за мной. В тот миг она собиралась насильно увезти меня неведомо куда, а я пытался сбежать, прихватив доказательства того, что мой лучший друг Дэррил был схвачен Департаментом внутренней безопасности. У меня до сих пор стоит в ушах ее вскрик, полный удивления и боли, когда дверь обрушилась ей на пальцы. Маша поймала мой взгляд, отдернула руку и пониже натянула рукав широкой хлопковой блузы.
— Как делишки, M1k3y? — спросила она.
— Меня нынче зовут Маркус, — ответил я. — Делишки идут лучше. А у тебя? Не могу сказать, что ожидал увидеть тебя снова. И уж тем более на Burning Man.
Вокруг ее глаз под очками разбежались морщинки, вуаль зашевелилась, и я понял: она так смеется.
— А что такого, M1k3y? Ой, то есть Маркус. Здесь мне тебя проще всего было отыскать.
Я не скрывал, что в этом году планирую посетить Burning Man. Месяцами я постил отчаянные призывы «Подвезите на фестиваль, готов отработать» или «Возьму напрокат б/у лагерное снаряжение» в электронной газете объявлений «Крейгслист» и в почтовых рассылках нашего хакерспейса, пытаясь личным примером доказать, что избыток свободного времени может пересилить нехватку денег. Любой, кто хотел вычислить, где я намерен провести День труда, мог за три секунды нагуглить мое местонахождение с достаточной точностью.
— Гм, — протянул я. — Гм. Послушай, Маша, ты меня пугаешь. Ты что, вознамерилась меня прикончить? Где Зеб?
Она зажмурилась, и между нами завертелись клубы белесой пыли.
— Зеб где-то тут, на плайе, гуляет и радуется. Когда я в последний раз видела его, он волонтерил в кафе и собирался на урок йоги. На самом деле из него неплохой бариста — уж во всяком случае в этом он сильнее, чем в йоге. И нет, я не намереваюсь тебя убивать. Хочу передать тебе кое-что, а дальше уже ты сам будешь решать, что с этим делать.
— Хочешь мне что-то передать?
— Да. Здесь вся экономика держится на подарках, слыхал?
— И что же именно, Маша, ты мне хочешь дать?
Она покачала головой:
— Лучше тебе не знать, пока не получишь. Строго говоря, было бы лучше — для тебя уж точно, если бы ты вообще не знал. Но деваться некуда. — Казалось, она сейчас разговаривает сама с собой. Подпольная жизнь сильно изменила ее. Она стала какая-то настороженная, как будто все время на стреме. Словно у нее что-то не так, словно она что-то замышляет или вот-вот сорвется с места и убежит. Она всегда была самоуверенная, решительная и непредсказуемая — не знаешь, что у нее на уме. А теперь она казалась полусумасшедшей. Ну, или, может, на четверть сумасшедшей и на четверть дико перепуганной.
— Сегодня вечером, в восемь часов, — сказала она, — сожгут Александрийскую библиотеку. После этого иди к забору, у которого сваливают мусор, прямо напротив Шести часов. Если меня еще не будет, подожди там. Мне сначала нужно кое-что проделать.