Станция плененных (СИ)

Догадываюсь.
— Потому что многие сдались. Сбой стал для них отрезвляющим щелчком, после которого они приняли за правду тот факт, что им не выбраться. Но я не такой. И те, кто был здесь сегодня, не такие. И ты не такой, — последнее он добавляет чуть тише. — Раз пробрался сюда, вышел за пределы лагеря, хотя Князь запретил. Я вижу это в твоих глазах, ты хочешь сдаться, ничего не делать, но твой бойцовский дух противится такому исходу. Тебя так воспитали — добиваться поставленной цели. Нашему делу нужны такие, как ты. Если согласишься помочь, то знай, что скоро ты вернешься домой.
— А если не соглашусь? — спрашиваю я, но, если честно, ответ на свой вопрос слышать не хочу.
— Тогда ты отсюда не выйдешь. — Выражение лица Пастуха становится безразличным. — Ничего личного. Без обид. Даже если будешь клясться, что никому нечего не расскажешь… человеческий фактор штука страшная. Я не могу так рисковать людьми, которые мне доверились. Надеюсь, ты это понимаешь.
Понимаю.
И на его месте поступил бы точно так же.
— Поэтому ты либо с нами, — говорит он, — либо против нас. Других вариантов нет.
Делать выбор всегда непросто. Особенно когда не знаешь, какая сторона выйдет из конфликта победителем. И все же, выбирая между медленной смертью от бездействия и призрачной надеждой на выживание, я рискну испытать удачу.
— Правильный выбор, — говорит Пастух, протягивая мне руку для рукопожатия. — У нас все получится.
  
Воспоминание одиннадцатое — Ожидание
 
— Если ничего не получится — мы умрем.
Вика пытается сказать об этом как можно непринужденнее, мол помрем так помрем, но поддергивающееся веко на правом глазу выдает ее волнение с головой. Она нервничает и постоянно оглядывается по сторонам, опасаясь, что кто-то может нас подслушать. Я замечаю ее вредную привычку — она перебирает пальцы, трет их друг о друга и совершенно этого не замечает. Ее нервозность передается мне.
— Нет, ну правда, — добавляет она тише. — Чем ближе час Х, тем страшнее мне становится. Может… может стоит соскочить, пока не поздно?..
— А думаешь еще не поздно?
Со сбора на заброшенном складе, на который я умудрился попасть по чистой случайности, прошло без малого четыре дня. Почти неделя. И я начал замечать вещи, на которые до этого не обращал внимания. Сторонников у Пастуха больше, чем я мог себе представить. По всему лагерю рассредоточились его глаза и уши. Они следят за всем, что происходит внутри лагеря, и следят за ситуацией снаружи. Имея такую основу для восстания, я почти уверен в положительном результате нашей революции. О чем говорю Вике.
— Не зарекайся, — отвечает она чересчур резко. — А то сглазишь.
— Ты суеверна?
— Нет.
— Тогда надень булавку.
— Где я ее здесь возьму? — искренне удивляется Вика, а после хмурится и улыбается, прищурив глаза. — Легче футболку наизнанку вывернуть.
— А говоришь, что несуеверна.
Шутки шутками, но настроение все равно на уровне плинтуса. Даже ниже, чем уровни местных плинтусов, и это тоже шутка. Довольно неудачная, абсолютно не к месту.
Напряжение в лагере уже ощущается не только в тяжелом наэлектризованном воздухе, но и в косых взглядах, тяжелых вздохах, в нервных щелканьях пальцами. На всякий случай два дня назад Князь распорядился отобрать у большинства из нас оружие, оставив пистолеты и автоматы только охранникам на постах. Это, кстати, многим не понравилось.
А еще стало холодно. Везде. Если раньше от сквозняков и сырости можно было спастись внутри помещений, то после сбоя мы лишились и этого. Тепло, наверное, только в «Раю», девочкам Госпожи замерзнуть не дадут, ведь они единственные оставшиеся здесь обогреватели. Но и к ним, как я слышал, вход закрыт на неопределенный срок. Чтобы про Госпожу не говорили, но свой «товар» она бережет и в обиду не дает никому.
— Кость, — зовет Вика, заметив, что я почти не слушаю ее, — может, нам и в самом деле стоит отказаться?..
Она не договаривает, от чего нам следует отказаться, но я все равно качаю головой.
 
Все Викины страхи мне понятны, их природа яснее некуда. В моей груди точно такой же страх воет голодным волком из леса, смотря на зажравшихся хозяйских собак. И зародился он в тот самый момент, когда моя рука была сжата чужой ладонью на заброшенном складе. В тот час я заключил сделку с самим… нет, не с дьяволом. С дьяволом я заключил ее, когда на моем запястье защелкнулся княжеский браслет. Пастух же с дьяволом на одной ступени и близко не стоит, поэтому сделка с ним — сделка человека и черта. Этакого бесеныша, маленького и хитрого. За которым последуешь не из страха, а скорее из любопытства.
Или от безысходности.
— Пастух ясно дал понять, что либо мы в деле, либо трупы.
И отчего-то мне кажется, что Пастух не врал, когда говорил о незавидной судьбе тех, кто решится самоустраниться из его плана.
— Он многое поставил на карту и теперь уже не отступит, — говорю я, и добавляю: — И никому не позволит стать пусть даже крохотным, но препятствием на пути к его свободе.
Вика кусает нижнюю губу и так глубоко уходит в свои мысли, что не замечает, как кожа начинает кровоточить, покрываясь красными следами от ее зубов.
Отвожу взгляд в сторону. От вида крови в последнее время становится не по себе. Впрочем, виной всему может быть и витающий по лагерю смрад. За месяцы, проведенные здесь, я ни разу не задумался о том, куда утекает вода из душевых и куда девается содержимое унитазов после нажатия на смывной клапан. Есть ли в городе канализация, если сам город по своей сути — канализация? Ответа на этот вопрос у меня нет до сих пор, но со сбоя признаки цивилизации начали разрушаться, возвращая нас в примитивизм.
— Думаешь, не получится просто отсидеться в сторонке и подождать, пока все не закончится? — спрашивает Вика, дотрагиваясь кончиками пальцев до истерзанных губ. — Если все выйдет, то уйдем со всеми. А если нет… то как бы мы и ни при чем.
Я снова качаю головой.
— Ты слишком наивна.
Наивна, раз веришь, что можно сохранять нейтралитет.
Предположим, что мы просто отсидимся в стороне. В случае победы Пастуха, нас заклеймят предателями революции и в лучшем случае сразу убьют. Это будет своеобразным проявлением гуманности. В худшем же нас бросят здесь… оставят гнить без средств к выживанию. С мыслями о том, что жизнь — это борьба, и нам не стоило сидеть в стороне. Если же в этой борьбе победу одержит Князь, то о нашем причастии к восстанию он все равно узнает. И тоже не станет сохранять нам жизни.
— Как бы то ни было, — говорю я, поделившись с Викой своими умозаключениями, — исход в любом случае для нас плачевный. Поэтому уж лучше попытаться и пощекотать судьбе пятки, чем ничего не делать и все равно по итогу сгинуть в этом месте.
Вика колеблется и вновь кусает губы. Но на этот раз быстро одергивает себя, чувствуя пульсацию на поврежденной коже.
— Ай… — выдыхает она, дотрагиваясь до губ.
И будто проверяя, действительно ли ей больно, проводит по ним языком.
Поговорив еще немного, мы принимаем решение разойтись, чтобы не привлечь к себе ненужного внимания. Вика возвращается на кухню, обещая припрятать для нас с Тохой чего-нибудь посъедобнее. Не знаю даже, что можно считать «съедобным» в условиях жесточайшего дефицита пищевой продукции. Разве что то, что не бегает, не скалится и не пытается тебя укусить, пока ты натачиваешь острие вилки перед попыткой добыть для себя пропитание.
Я уже видел, как некоторые начинают отлавливать крыс. Говорят, что очень даже ничего, но попробовать никто не предлагает.
Я болтаюсь по лагерю без всяких дел. Понимая, что лучше сидеть где-нибудь в уголке и не показываться другим на глаза, я стараюсь не привлекать к себе внимание и хожу ровно по стеночке от одного здания к другому. Хотя, наверное, наблюдай кто за мной в этот момент, сочтет, что это странно.
Если Князь не идиот, то должен был уже заметить перемены, витающие в лагерном воздухе. Такое ведь всегда чувствуется, да? Агрессия со стороны. Если же он все-таки идиот, и ничего не понимает, то земля ему пухом — Пастух и его приближенные разберут лагерь по кирпичикам до самого основания и на это основание плюнут.