Клоун. История одной любви (СИ)

— Ладно, забудь, — Макар легонько помассировал ей плечи, чтобы она расслабилась. — Все позади, я жив и здоров… вон, даже не заикаюсь теперь — компенсация за моральный ущерб, — пошутил он.
Она благодарно потерлась щекой о его руку.
— А куда ты его дела? — вдруг с любопытством спросил Макар. — Выбросила?
— Кого выбросила? — непонимающе переспросила Динка.
— Ну, мой деньрожденческий шарф, — пояснил он.
— А, шарф… Нет, не выбрасывала. Где-то так и лежит… можно поискать. А тебе зачем? — удивилась Динка.
— Я буду его носить, — серьезно заявил он.
— Макар! — ахнула она и тут же засмеялась. — Он реально страшный! Это был первый шарф, который я связала в своей жизни.
— Неважно, — мотнул головой он. — Главное — что ты связала его специально для меня.
— Хорошо, — улыбнулась она, — я поищу. Он должен быть где-то в доме.
Затем Динка, взглянув на часы, засуетилась — пора было идти к отцу, чтобы заняться с ним ежедневными рутинными процедурами.
— Тебе нужна помощь? — спросил Макар. — Ну, там… подержать его, перевернуть и так далее.
Она смутилась и побагровела.
— Нет, что ты… я сама приспособилась. Там на самом деле ничего сложного, дело привычки.
— Кстати, а как же тетя Ира? — вспомнил он. — Где она сейчас?
— Тетя Ира? — удивленно переспросила Динка.
— Ну да, у твоего отца ведь были с ней многолетние отношения, если я ничего не путаю. И где она теперь?
— Надо же, — поразилась Динка. — Не ожидала, что ты ее помнишь.
— Так как она?
— Да никак, — Динка хмыкнула. — Предсказуемо слилась сразу же после папиного инсульта. Одно дело — любить человека возвышенной жертвенной любовью, упиваться своими страдашками и описывать их затем в слезливых любовных романчиках. И совсем другое — выносить из-под него утку и загаженные памперсы.
— Ясно, — вздохнул Макар. — Действительно, предсказуемо…
Поразмыслив немного, он засобирался домой.
— Ты все равно сейчас будешь занята с отцом, — пояснил он. — А мне нужно поговорить с мамой.
— Но ты… еще придешь? — спросила Динка с такой отчаянной надеждой, что у него защемило в груди.
— Ну конечно, приду, — он легонько щелкнул ее по кончику носа. — Ты сегодня будешь дома?
— Куда же я денусь с подводной лодки, — улыбнулась она.
— Ну, может, собралась встречать Новый год в какой-нибудь веселой компании?
Динка покачала головой:
— Я буду дома. Честно говоря, и праздновать-то не планирую.
Макар коснулся ладонью ее щеки, задержал на миг… и снова уверенно кивнул:
— Я приду.
* * *
Мать встретила его суетливо — тут же с преувеличенным оживлением затараторила как сорока, не давая ему вставить ни слова. Должно быть, предчувствовала и понимала, с каким вопросом обратится к ней сейчас Макар, какие запоздалые претензии предъявит — и, насколько могла, оттягивала этот неприятный, хоть и неизбежный момент.
— Представляешь, — весело болтала она, — мне тут Костя Машков утром позвонил. Оказывается, он собирает у себя цирковых на Новый год. Не хочешь отметить праздник вместе с бывшими коллегами? Ты же сам говорил, что они тебя прекрасно помнят, уважают и даже любят. Будут, конечно, не все, но очень многие из наших. Думаю, мы неплохо и душевно посидим. Костя овдовел год назад, ему сейчас одиноко, вот он и хочет собрать дома труппу…
— Мам, скажи честно, — почти не вслушиваясь в ее трескотню, резко перебил Макар. — Динка приходила в больницу?
Уточнять — когда, к кому, зачем — не пришлось, она и так сразу все поняла. Макар увидел, как кровь моментально отхлынула от ее лица.
— Так приходила или нет? — не в силах больше ждать, поторопил он.
Взгляд матери нервно заметался. Пусть скажет, что нет, мысленно взмолился он. Пусть даже окажется, что Динка солгала, чтобы реабилитироваться в его глазах… Ей-богу, он легче перенес бы Динкино вранье, чем мамино предательство. Первое, по крайней мере, можно было бы хоть как-то логически объяснить и оправдать.
— Приходила?! — он уже не просил, а буквально требовал ответа.
Мать скорбно поджала губы и царственно качнула головой. Макар не мог не подивиться ее выдержке — даже сейчас, в такой момент!
 
— К чему тебе мой ответ, — отозвалась она. — Ты ведь и так уже все для себя решил. Вы с ней решили, — уточнила она.
Он поморщился от этого откровенного желания сохранить хорошую мину при плохой игре и изобразить покорность судьбе.
— Вот только не надо этого притворного смирения! И мнимой готовности принять мой выбор — тоже не надо. Я еще ничего не решил. Я просто хочу знать правду, а ты уже заранее начинаешь строить из себя жертву. Мне необходимо понять, кто из вас врет — а кто-то определенно врет!
— Ну значит, это я, — вздохнула мать, видимо, окончательно осознав, что дальше выкручиваться просто глупо.
Пожалуй, Макар не поверил бы другому ответу, но все равно сейчас смотрел на нее и чувствовал почти физическую, разрывающую на части боль. Тогда, десять лет назад, он навсегда потерял Динку — во всяком случае, был в этом уверен. Сейчас же у него возникло ощущение, что он теряет мать.
— Я просто хотела уберечь тебя… — тихо произнесла она, опустив глаза.
Он тут же задохнулся от ярости.
— Уберечь? Это что, женская логика такая — убивая человека, ты хотела его уберечь?!
Мать подняла голову. Глаза ее блестели от непролившихся слез и оттого казались нереально огромными.
— Тебе не понять мои чувства, Макар, — она взглянула на него почти в отчаянии. — Ты — мой сын, и этим все сказано. Смысл моей жизни. Мое все.
— Не надо этого дешевого пафоса, ради бога, — он был как никогда безжалостен. — Чем Динка помешала твоей любви? От того, что мы с ней вместе, я не переставал быть твоим сыном, но ты возненавидела ее с самого первого взгляда.
— Да потому что она постоянно выводила тебя из душевного равновесия! — закричала мать. — Ты же вечно с ней был, как на вулкане! Все время взвинченный, дерганый, психованный… Это у вас называется любовью?
— Да, мама. Это у нас называется любовью, — кивнув, холодно подтвердил он.
— Но ты же сам говорил мне, что она предпочла тебе другого парня, помнишь?
— Я ошибся, — коротко отозвался Макар.
— Да на тебе тогда лица не было! Вспомни, в каком состоянии ты собрался выходить на манеж!
— Ты прекрасно знаешь, чем было обусловлено мое состояние, — отрезал Макар. — Со своими эмоциями по поводу Динки я бы справился. А вот со снотворным от твоего дружка…
— Не называй его моим дружком! — вспыхнула мать. — Если бы я знала тогда… если бы только могла предположить… Да я бы даже близко его к твоей гримерке не подпустила. Я бы ему глаза выцарапала!
— Динка приходила ко мне в больницу, — как бы резюмируя сказанное, задумчиво и устало произнес Макар. — А ты даже не намекнула мне на это. Ни словом не обмолвилась, хотя отлично знала, как хреново мне тогда было. Еще и ей заявила, что я не хочу ее видеть. С медсестрами договорилась, записки перехватывала…
— Если тебе от этого будет легче, то я их не читала, — сказала мать. — Честное слово. Даже одним глазком не заглядывала. Сразу же рвала на мелкие клочки и выбрасывала…
— Да уж лучше бы читала, — с горькой усмешкой произнес Макар. — Может, хоть тогда немного поняла бы, что мы с ней оба чувствовали… Ты хоть представляешь, каким громадным чувством вины Динку тогда придавило?! Благодаря тебе, только благодаря тебе! Мам, как ты могла?!
— Да что я такого сделала-то? — всплеснула она руками. — Неужели в тот момент, когда мой сын находится на грани жизни и смерти, я должна заботиться еще и о чувствах какой-то посторонней девчонки? Которая, уж извини, мне совершенно не симпатична, и с этим ничего не поделаешь.
— А как насчет моих чувств? — глухо спросил Макар. — О них ты не подумала?
— Но что бы изменилось, если бы я пустила ее к тебе? Вот скажи мне — что?! — в запале спора не сдавалась мать. — Чуда бы все равно не произошло. Это только в дешевых мелодрамах все болезни исцеляет волшебная сила любви…