Испорченная реальность (ЛП)

— Шанс, — прошептал он, опуская нож.　
— Тебе от нас не укрыться, — сказала женщина.　
— Отлично, — ответил я. — Не стану и пытаться.　
Другой призрак исчез. Остались только мы с ней, хотя легче мне не стало. Нас разделяли лишь перила, и они бы не остановили ее ножа. Она стояла так близко, что могла пырнуть или поцеловать меня, но ни то ни другое меня не прельщало. Я попятился. Она сказала:　
— Ты не можешь вернуться.　
Я прошипел — как и она:　
— Но я должен.　
Женщина покачала головой. Что промелькнуло в ее лице? Печаль? Злорадство? Выражение пропало слишком быстро, чтобы я мог его распознать. Она тоже исчезла — через ближайшую дверь. Я услышал щелчок замка и почувствовал, как она и говорила, чужие взгляды на коже. Не просто любопытные, внимательные, лезшие внутрь, выявлявшие каждую слабость, каждый страх.　
«Нет, — сказал я если не громко, то хотя бы вполголоса. — Я вернусь».　
Вверх по лестнице, через турникет, вновь по ступенькам — на площадь перед Таун-Холлом. Мужчина пощипывал струны гитары, сигарета свисала с края обветренных губ. Неподалеку сидел кто-то так сильно закутавшийся в тряпье, что пол определить было невозможно. Я свернул налево и дошел до последней лестницы, поднимавшейся на Джордж-стрит. В темном углу под газетами спал мужчина. Не все бродяги были такими, как я, как призраки, как одноглазый с моста.
Например, гитарист. Его глаза следили за мной. Настоящие, реальные, живые, их цвет терялся в тенях, но они были яркими. Он оборвал прежнюю песню и забренчал куда медленней, чем ее обычно играли, «На сторожевой башне» Дилана. Превратился ли я в шута или плута [4] или просто пытался найти смысл там, где его не было?　
Я вышел на улицу — на угол Джордж и Парк-стрит, откуда мог видеть любимого бронзового песика королевы Виктории. Если пройти мимо, голос на записи поприветствует вас, а если бросить статуе монетку, скажет, что исполнит желание.　
У меня было желание.　
И монетка.　
Запись включилась, как только я приблизился.　
— Меня наделили голосом, — сказал песик. Конечно, это был не он, но мне все равно каждый раз становилось не по себе. — Брось монетку в фонтан, и я тебя отблагодарю.　
Хоть он и не сказал, что исполнит мое желание, я все равно кинул монетку и, зажмурившись, выдохнул:　
— Хочу, чтобы ничего этого не было.　
На это я почти не надеялся, так что добавил:　
— Дай мне все исправить.　
Вот. Это оно — верное направление. Песик тявкнул или притворился, чтобы меня поблагодарить, и я двинулся дальше. По Друитт. К зданию, где я жил. К моему дому. К жене и сыну, к семье — моей, а не того чужака.　
VI
— Много знаешь о квантовой механике? — спрашивает Иеремия. Ответ ему уже известен. Кто может об этом знать? Разве что профессор физики или ученый НАСА.
— Я тоже ничего, — говорит он. — Но я слышал, что мы живем во Вселенной, где возможно все, и нахожу эту идею наиболее правдоподобной. Конечно, звучит ненаучно, и я уверен, что будет непросто найти ученого, который с этим согласится, но меня устраивает.　
Я покачал головой:　
— Это бессмысленно.　
— Конечно. Как и все вокруг. Скажем, у тебя есть выбор: позвонить девушке или нет. Ты звонишь, она соглашается пойти с тобой на свидание, вы играете свадьбу, заводите детей, а они — своих, твой внук вырастает и становится президентом США. Или ты ей не звонишь, никакого свидания, ты женишься на ком-то еще, у ваших детей есть дети, но они совсем другие, и никто из них не поднимается выше среднего звена в страховой компании.　
— Сюрреализм какой-то, — говорю я, возможно, потому что понимаю его, а может, из-за того, что это самая странная, запредельная иллюстрация происходящего. Я уже вообразил несколько таких. Мои внуки? Тимми был еще крошкой, а этот тип распланировал его жизнь лет на шестьдесят — семьдесят вперед.　
— Обе возможности существуют, — говорит он. — В одной реальности ты ей позвонил. А теперь представь другую — там тебе восемьдесят, ты сидишь в инвалидной коляске и, не подумав, спрашиваешь себя: «Как бы сложилась жизнь, если бы я ей звякнул?»　
 
Он замолкает. Я смотрю на мрачно улыбающуюся женщину.　
— Теперь представь, что эта мысль уничтожает твою реальность и переносит тебя в другую, в которой ты позвонил той девушке. Что станет с твоим внуком, менеджером по страхованию?　
— Его... никогда не было.　
— Именно.　
Он видит, что до меня не доходит. Мысль брезжит на самом краю сознания, кружится, грозит пониманием, но мне все еще чего-то не хватает. Кусочки головоломки на месте, но они не складываются.　
— Представь, что этот внук — ты, — говорит он.　
Бинго. Вот и миг озарения. Соединения установлены. Синапсы искрят. Ответы обволакивают прежние вопросы, но тут же появляются новые.　
— Мои дедушки и бабушки мертвы.　
— Мне очень жаль.　
— Так что это не они.　
Он пожимает плечами:　
— Один из вариантов.　
— И мои родители не могли представить жизнь без меня, — говорю я. — Они тоже умерли.　
— И снова: мне очень жаль.　
— Нет, подожди, — говорю я, вскидывая руку. Я думаю вслух, а он меня отвлекает. — Карен.　
Он вопросительно щурится, и я поясняю:　
— Моя жена. Она, наверное... как-то... что именно она сделала? Если бы мы не встретились, если она этого желала, я жил бы где-нибудь во Флориде или в Париже, не в Сиднее. Не бродил бы по улицам.　
— Дело не в желаниях, — говорит он.　
— Цыц, — прерываю я, взмахнув ладонью — все еще открытой. — Значит, она хотела большего. Не только чтобы мы не встречались, но чтобы я не рождался. Теперь она здесь, в другой реальности, может жить так, словно меня нет на свете.　
— Это просто предположение, — говорит Иеремия.　
— Ты сказал, я могу задавать вопросы. Ответь на этот. Я хочу вернуться. Как это сделать?　
Они с Иезавель переглядываются, что-то висит в воздухе. Какой-то секрет. Иеремия собирается солгать. Хочет сказать мне неправду, ради меня. Или ради них. Он вновь встречается со мной взглядом и мастерски лжет:　
— Ты не можешь.　
— Да. Я ведь испорчен.　
— У тебя остаются варианты. Лучше всего уехать, оборвать все связи, уйти туда, где никогда не был. — Он говорит искренне — правду, хотя и не всю. Хотел бы увидеть Шанхай? Мы можем отправить тебя туда на неделе. Будешь жить с нами, такими же отщепенцами.　
— Если реальность меняется, — говорю я, намереваясь помешать его планам, — тогда как ты продолжаешь это делать?
Он улыбается. Вопрос хороший, но у него наготове хороший ответ.　
Я разочарованно подаюсь назад и жду.　
— Они не могут изменить всю реальность. Большинство вещей остается прежним. Ты когда-нибудь думал, почему под городом столько заброшенных туннелей?　
— Я вообще не знал, что под Сиднеем они есть.　
— Они есть под каждым городом. Когда им приходит конец, мы удерживаем их. Силой воли. Правим подземкой. Люди включают в картину реальности неизвестное и помогают нам существовать.　
— Мне нашептали, — говорю я, — что есть способ все исправить. Вернуться домой.　
— Ты веришь всему, что тебе скажут? — спрашивает он.　
— Нет, — без обиняков отвечаю я. — Забудь.　
— Ты умный парень. Куда бы ты ни пошел, мы проследим, чтобы ты туда добрался. Ты заслуживаешь шанса. Я дам тебе письмо. Оно поможет.　
— Письмо... вроде рекомендательного?　
— Лучше жить с нами, чем с ними, — замечает Иезавель, удивив меня. Я почти забыл, что она может говорить, меня выбивает из колеи ее мелодичный голос. Она кивает на дверь, сквозь которую меня привела: — Мы жалкая банда отчаявшихся, полубезумных людей, потерявших все. Отщепенцы приходят к нам в поисках общества, правды и надежды.　
 
— Находят? — спрашиваю я, но не жду ответа. — Я здесь надежды не чувствую.　
— Да, — говорит Иеремия. — И не будешь.　
Не знаю, намекает ли он на то, что со мной что-то не так или что я прав куда сильней, чем думаю. Я больше не могу сидеть, вскакиваю, мерю кабинет шагами, вращаю плечами, не поднимая рук, поворачиваю голову, растягиваю мышцы. Не помогает. Я меняю тему.