Испорченная реальность (ЛП)

— Я буду плохой хозяйкой, если ты не допьешь вино. — Она подмигнула Анне. — Черт, давайте прикончим бутылку.　
Плеснула в мой бокал, налила в свой.　
Я не отказывался. От шока я перестал чувствовать исходящее от нее притяжение. Мой разум снова принадлежал мне. Какие бы чары ни окружали ее, они развеялись.　
— В любом случае, — сказала она, — мне не терпится узнать, что случилось. Не каждый день девушка встречает грезу во плоти. — Она хихикнула, посмотрела на Анну: — То есть это прозвучало как-то не так. Я уверена только в одном. — Ее глаза метнулись ко мне: — Нужно задавать вопросы.　
— А это поможет?
Она пожала плечами:　
— Вреда ведь не будет.　
— А если будет? — спросил я.　
— Мне кажется, тебе уже больно, — сказала Ворона. — И я ничего не могу с этим поделать.　
Она снова положила руку на колено Анне:　
— И ты тоже, девочка. Мне очень жаль.　
Анна слабо улыбнулась. Ничего не сказала.　
— Итак, — продолжила Ворона, снова откидываясь назад и забросив руку на спинку кресла, — давайте посмотрим, что можно узнать. Я начну. Кто ты, Кевин?　
Я не знал, что она имела в виду.　
Она улыбнулась и сказала:　
— Или это и есть самый главный вопрос? Это мы и пытаемся выяснить?
Я не сразу нашел слова, и Анна ответила.　
— Да. Именно. Он помнит прошлое, и я помню, но воспоминания не совпадают.　
— Хотите узнать, чьи реальны? — спросила Ворона.　
— Верно.　
— Это просто, — ответила Ворона, снова посмотрев на меня. Что было в ее глазах? Печаль?　
— Твои, Анна. Твои настоящие. Пусть Кевину кажется, что он помнит, но его воспоминания не вписываются. Не в этот мир.　
III
Я пытаюсь быть совершенно честным. Идти напрямик. Выкладываю ей все и могу сказать, что рискую многим.　
— Я ждал, — говорю я Иезавели, — но мне нужно знать. Зачем ты мне помогаешь?　
— А ты как думаешь?　
— Так не честно, — говорю я. — Это я задаю вопросы.　
— Вообще-то, ты топчешься на месте, пытаясь решить загадки вселенной.　
Она пожимает плечами:　
— Ты думаешь, что все выяснил, но это не так, никому — ни тебе, ни другим — это не под силу. Слишком сложно.　
— Это достаточно просто. То, что я хочу сделать.　
— И что тогда со мной будет?　
Я думаю об этом несколько мгновений. Хочу вернуться в реальность, которую знал. Хочу так сильно, что удивлен, как она до сих пор не изменилась. Возможно, мои желания соперничают с чьими-то еще. Что, если это Карен? Неужели она хочет жить в этой версии реальности так сильно, что я ей больше не нужен, что она не помнит меня?　
Я отвлекаюсь. Если я заставлю реальность сдвинуться, как это отразится на остальных? Все окажутся в новой действительности. Жизнь будет такой, какой я ее знал. Все счастливы. Тимми плачет в спальне, я иду посмотреть, дверь заперта, и никакой маньяк с пистолетом не лежит в постели, которой не должно быть в моей спальне.　
Разве это чем-то отличается от обычного сдвига реальности?　
— Тебя это не коснется, — говорю я.　
Иезавель улыбается. Она уже доела улитку и вытирает руки о джинсы:　
— Еще как коснется. Ты не видишь последствий. Такой узколобый, что не понимаешь, что может случиться.　
— Так объясни. Что может случиться?　
— Ходят шепотки. Ты их наверняка слышал, но я не знаю никого, кто попытался бы их проверить. Если пробовали и проиграли, то никто не признался. Если преуспели... откуда нам знать?　
— Шепотки... Об убийстве источника.　
— Да.　
— Я твоя подопытная свинка, — рассуждаю я. — Если это правда, ты хочешь быть свидетелем. Хочешь увидеть сдвиг и сравнить его с прежними. А потом...　
— А потом, — заканчивает она, — я пойду за отцом.　
Я сажусь. Я стоял слишком долго, ноги болят, голова болит. Я больше не могу смотреть на людей прямым взглядом — только на таких, как Иезавель, как одноглазый, как призраки. Неважно, в каком состоянии диван, — все лучше, чем стоять. Он удобнее, чем выглядит. Я проваливаюсь в подушки, и на задворках сознания вспыхивает мысль: я в нем утону, никогда не смогу встать.　
— Когда мне было пять, — говорит она, садясь рядом, — случилась авария. Вел мой отец. Другой машины не было. Он напился, был постоянно пьян, а я спала на заднем сиденье.　
 
Она не плачет, слезы кончились, но я вижу чувства в ее глазах. Их достаточно, чтобы занервничать.　
— Он въехал в здание.　
Я не могу сдержаться:　
— Ох.　
— Ох, — повторяет она. — С тех пор он в инвалидной коляске.
— А что насчет тебя?　
— Со мной все было в порядке. По крайней мере, я помню что была в порядке. Мой отец помнит по-другому. В его новой реальности... есть плита в Роквуде с моим именем.　
— О боже...　
— Он знает, что я здесь. Думает, я призрак. Платит за жилье. Чувствует вину.　
Мне нечего сказать, так что я кусаю улитку и отвожу взгляд.　
— Я не теряла семью, — говорит она. — Но я потеряла жизнь.　
Она тяжело вздыхает.　
— Я хочу вернуть ее. Может, это прозвучит бесчувственно и расчетливо, но, если ты докажешь, что я могу вернуть свою жизнь, я сделаю это... А если ты ошибешься... — Она не заканчивает предложение. Вместо этого достает новую плюшку из пакета. Еды немного, но она сытная, и через некоторое время Иезавель встает.　
— Я привела тебя не на обед, — говорит она, идя в спальню. Достает из-под кровати чемодан, открывает, отбрасывает несколько вещей в сторону и, наконец, достает то, что нужно.　
— Это тебе пригодится.　
Пистолет — это слабо сказано. Ствол, огромный, как пушка Грязного Гарри, угольно-черный, смотрится в ее ручке пугающе. Это не один из изящных пистолетиков, с которыми ходят девушки в фильмах, его не спрятать в декольте или у бедра — такое не спрячешь, и точка. Она протягивает его мне, как дар, но я слишком напуган, чтобы его взять.　
— Это «магнум»...　
— Я не хочу знать...　
— Но ты идешь...　
— Я понимаю, на что иду, — говорю я и беру пистолет. Он тяжелый. Холодный. — Просто не хочу знать, вот и все.　
Я поднимаю оружие, взвешиваю — моя рука кажется лапкой карлика — и отдаю ей:　
— Не могу таскать его с собой целый день.
— Конечно.
— Нужно найти Карен.　
— Интернет, — предлагает Иезавель.　
— Дальше по улице есть кафе, так?　
Она убирает пистолет в чемодан, закрывает его, засовывает под кровать.　
— Так.　
Я встаю, поворачиваюсь к двери. До нее рукой подать, как и до всего в этой квартирке. Дверь, стол, телевизор, кровать, плита с двумя конфорками — все в шаге от этой так называемой гостиной. Но теперь дверь открыта, и призрак на пороге не светится от счастья.　
IV
Доставать пистолет нет времени. Призраки вплывают в квартиру. Проникают сквозь окна, слишком маленькие для обычных людей. Появляются в комнате, текут мимо того, что стоит у двери. Он один остается неподвижным, не сводит с меня глаз, пока другие хватают Иезавель за руки, окружают. Они так близко, что задевают меня серыми лохмотьями. Я чувствую запах их пепельного грима.　
Они ничего не говорят, не издают ни звука. Иезавель протестует, хрипит, пытается вырваться, но недолго.　
Ее маленькое жилище в мгновение ока наполняется призраками. Они толпятся, толкаются, лохмотья трепещут, словно от ветра. Иезавель сбили с ног. Она извивается, борется, но две тени висят на каждой ее ноге, на каждой руке. Они поднимают ее над головами. Я не могу пошевелиться, чтобы не прикоснуться к ним, и просто смотрю. Они рвут на ней одежду, избивают ее, жестоко, немилосердно.　
Словно из ниоткуда встает шепот, сперва неразборчивый, потом четкий. Слова разнятся: очищение, шанс.　
Иезавель, истекающую кровью, извивающуюся от отчаянья и ярости, несут к призраку у двери. Кладут на живот. Призрак хватает ее за волосы, запрокидывает ей голову, чтобы она на них посмотрела.
 
Стоит мне пошевелиться, и призраки смыкаются вокруг все плотней, чья-то рука опускается мне на плечо, другая на предплечье, еще одна — на горло: не душит, предупреждает. Они оттесняют меня назад, хотя места в квартирке совсем немного. Теперь я едва вижу Иезавель — только проблески плоти, струйки крови, обрывки ткани.