Солнце отца (ЛП)

Вспомнив узкую боковую тропинку, пересекавшую изгиб главной тропы, Магни повернул туда и погнал гнедого мерина вперед. В разгар лета эту тропинку было бы почти невозможно заметить, но поредевшая за зиму листва давала лошади достаточно места. Он обогнал Сольвейг всего на несколько мгновений.
Она остановила своего вороного.
— Ты жульничаешь! Ты всегда жульничаешь! — Алый румянец заливал ее прекрасное лицо, а улыбка была яркой и сводила все возмущение на нет.
Магни рассмеялся.
— Ты всегда обвиняешь меня в жульничестве, когда я выигрываю. Я даже не соглашался скакать наперегонки. А если бы и да, лучшая стратегия — та, которая ведет к победе, разве нет?
Ее единственным ответом на это был презрительный возглас. Магни подвел свою лошадь к ее, пока они не оказались бок о бок. Потом наклонился и схватил Сольвейг за вырез туники, притягивая к себе. Когда они оказались достаточно близко, он провел бородой по ее щеке.
— Мы уже недалеко — просто немного сбились с пути, но там есть тропа. Ты пойдешь со мной, чтобы я мог забрать свой приз?
Она вздохнула и повернула голову, прикасаясь своими губами к его губам.
— Я думала, ты не скакал наперегонки. За какую победу ты хочешь получить приз?
— Я победил в тот день, когда ты сказала, что будешь моей. Каждый день, когда ты рядом со мной, — это награда.
Ее смех сорвался с его губ.
— Тебе следовало бы быть скальдом, раз ты так красиво складываешь слова.
— Нет. — Он накрыл ее рот своим и глубоко поцеловал, наслаждаясь вкусом ее счастья. Ее конь переступил с ноги на ногу, нетерпеливо фыркая, и разорвал их связь, но Магни все еще держал ее за тунику, и далеко он не ушел. Он улыбнулся, глядя в глаза Сольвейг, теперь горящие возбуждением. — Мое предназначение в другом — стать частью твоей легенды, а не просто однажды рассказать ее.
17
Сольвейг спрыгнула с коня, которого считала своим, большого черного жеребца с белой отметиной на лбу, напоминавшей солнце — почти как у нее самой. Она называла его Агги. Когда она соскочила на землю, покрытую опавшими старыми листьями и сосновыми иглами, Агги откинул голову назад и толкнул ее в бедро.
Она рассмеялась и полезла в карман своего плаща.
— Однажды у меня не будет для тебя сладостей. Будешь ли ты тогда таким же послушным и преданным? — Она протянула руку, и Агги взял с ее ладони ломтики сушеного яблока.
— Послушным? Этот зверь? — Магни подошел к ней, ведя за собой своего гнедого.
Сольвейг только улыбнулась. Ей нравилось, что Агги был сдержан и с подозрением относился ко всем, кроме нее.
Когда она впервые увидела его в норширской конюшне несколько месяцев назад, даже самый опытный наездник назвал бы его непокоряемым. Они все еще думали о том, чтобы кастрировать его, чтобы сделать более послушным. Агги был прекрасным жеребцом, который мог бы дать хорошее потомство.
И он определенно был таким — темно-черный, даже на ярком солнце, с густой, пышной гривой. Его крупное, мускулистое тело перекатывалось мышцами, шерсть блестела.
Потребовалось трое мужчин, чтобы вывести его из стойла. Когда коня выпустили на свободу, потребовались часы и еще несколько человек, чтобы вернуть его обратно. Агги был не из тех, кто легко переносит ограничения или ожидание.
Что-то сразу же привлекло Сольвейг к стойлу, где он расхаживал, фыркал и ржал, безжалостно пиная стены. Пока ее мать и отец разговаривали с конюхом, она подошла к двери стойла, чтобы понаблюдать за конем, и вдруг осознала, что разговаривает с ним. Он повернулся, чтобы посмотреть на нее, его глаза и уши выдавали настороженность. В конце концов, он подошел и толкнул ее носом в руку.
Сольвейг провела так какое-то время, поглаживая коня по морде, смеясь, когда он пожевывал губами ее руку, и вдруг заметила, что в конюшне стало тихо. Решив, что родители ушли, она обернулась и увидела, что они и конюх пристально смотрят на нее.
 
Вот так у нее появился собственный черный жеребец. Весть о том, что она приручила дикого зверя, дошла до короля, и он купил коня и преподнес его ей в подарок.
Сольвейг не знала, как учить лошадь, но ее мать и главный конюх Кенхельм показали ей. Кенхельм был хорошим человеком, хотя иногда и чересчур, по мнению Сольвейг и ее матери, властным со своими подопечными. Он хорошо учил ее и Агги.
Агги доверял только ей, но был готов подчиняться другим, пока ассоциировал их с Сольвейг. Ей очень нравилось, что такое величественное создание понимает, что только она достойна его доверия.
Стоя перед этим скромным маленьким домиком в меркурианском лесу, Сольвейг ласково подтолкнула своего коня локтем и улыбнулась мужчине, стоявшему рядом с ней.
— Он послушен мне, и это все, что имеет значение.
Магни обнял ее свободной рукой за талию и притянул к себе.
— Мне знакомо это чувство.
Она отстранилась от поцелуя, когда он потянулся за ним, и приподняла бровь, глядя на него.
— Ты хочешь сказать, что приручил меня?
Он пошевелил бровями.
— Не знаю, но оседлал точно.
Он дразнил ее, и она восприняла это как должное, но, возможно, в этом была и доля правды. Придав своему лицу выражение крайнего возмущения, Сольвейг толкнула его в плечо.
— Хм! Как ты думаешь, Магни Леифссон, какой приз ты получишь за свое высокомерие?
Смеясь, он отпустил ее и взял у нее поводья Агги.
— Иди в хижину. Я привяжу лошадей, а потом покажу тебе.
— оОо~
Хижина была небольшой, но удобной. Как только в очаге затрещал огонь и легкая еда, которую они принесли с собой — хлеб, сыр и вино — была разложена на скромном дощатом столе, стало еще уютнее. У стен стояли сундуки, набитые мехами, постельным бельем, охотничьими принадлежностями и посудой. Магни расстелил большое меховое покрывало, и они уселись на полу перед камином, наслаждаясь едой. Покончив с едой, он вытянулся на меху и, опершись на локоть, уставился на огонь.
Сольвейг допила вино и откинулась на спинку тяжелого стула, удовлетворенно вздохнув. К ее большому удивлению, за эти месяцы Меркурия стала ей близка. Ей нравился замок, люди, живущие в нем, его наряды и ритуалы. Ей нравился Норшир и напоминания о доме. Ее семья, даже если учесть, что они готовились к войне, казалась более непринужденной здесь, в этом месте, где они не были главными.
И сама она чувствовала себя комфортно и как-то по-новому. Каждый день они работали над возвращением домой. Каждый день они обсуждали грядущую войну и готовились к ней. Но она будет скучать по этому чужому месту и чувству принадлежности, которое здесь обрела.
— Ты стала мрачной, — сказал Магни, потянувшись к ней и притянув к себе.
Она покачала головой.
— Не мрачной. Задумчивой.
— Какие мысли наполняют эту прекрасную головку? — Он прижался губами к ее виску.
Только Магни мог слышать такие мысли, и только ему можно было доверить их. Поэтому она задала вопрос, который уже обрел форму. — А ты не думал остаться здесь?
Он сел и повернулся к ней лицом, от неприкрытого шока его лицо стало странным. Сольвейг смущенно опустила голову.
— Я не боюсь боя.
Его рука легла ей на подбородок и приподняла его.
— Конечно, ты не боишься. Я просто удивлен. Я подумал, что ты захочешь вернуться домой и найти там свою историю. Я думал, ты хотела выйти за меня замуж там.
— Я хочу. — Подыскивая слова, она на выдохе выплеснула свое разочарование и подняла голову с его руки. — Я правда хочу. Здесь — не наш дом. Я хочу вернуть Карлсу и Гетланд, и я хочу, чтобы наши отцы вернули себе свои владения. Я хочу быть там со своей семьей. Только…
Как сказать об этом? Как это осознать?
— Здесь ты чувствуешь себя собой. Здесь над тобой не простирает крылья легенда твоих родителей, и ты не укрыта ее тенью.