След «Семи Звезд»
Хотели освятить, как полагается, да только Никон раскричался-расшумелся, что майская гроза. «Сам освящу», – говорит. – «Неча поперек воли князя церкви идти!» Ну, на нет и суда нет. Отступились.
Однако ж замечено было, что таинственный сундук перевезли из личных Никоновых покоев в часовенку.
Затворился там патриарх, и даже о еде-питье забывал, предаваясь своим мудреным занятиям. Отчего мудреным? Так как же их назвать иначе, ежели для них святителю из окрестных деревень доставляли всевозможные травы да коренья, ну, и камни всякие.
Игумен несколько раз посылал особо смышленых братьев, чтоб разведали, что там да как. Двое вернулись ни с чем, а третий и вовсе сгинул. Долго искали, но так и не нашли. Наверное, утоп в болоте.
Только после этих случаев завел патриарх себе особую охрану. Откуда-то выписал дюжину здоровенных рыжих псов. Злющих таких. Хуже волка или рыси. Но каких-то безголосых. Не лаяли вовсе. Оно и плохо. Когда человек слышит собачий лай, так хоть приготовиться может или схорониться. А те налетали, аспиды, неслышными тенями и рвали человека в куски. Один патриарх с ними справляться и мог.
Зачали люди эту часовню десятой дорогой обходить. В особенности же страшились приближаться к ней ночью. Ибо слышались из часовни странные и страшные звуки. Точно вопли мертвецов и скрежет зубовный.
Настоятелю все это, знамо дело, не по душе было. Даже писал архиепископу в Вологду, но не получил ответа.
В конце января 1676 года случилось дело небывалое. Вдруг среди ночи разыгралась страшная буря. Перепуганные иноки, зря, как полыхает зимнее небо молниями (дело невиданное и неслыханное!), истово молились, прося у Господа милости. Решили, настал конец света. Отец-игумен велел служить заупокойную. Громко и тоскливо били колокола…
Так продолжалось некоторое время. А потом все разом кончилось. Ровно и не было ничего.
Наутро же обнаружили, что Никонова часовня ушла под землю. Провалилась по самый крест.
Незадачливому же патриарху повезло: его нашли в десяти шагах от того места, где стояла храмина. Святитель был бесчувственен, но жив. А в руках сжимал малую кожаную суму, в которой лежало с пяток книг – все, что осталось от его сундука.
Никона отнесли в покои, а мешок доставили отцу-игумену. Тот раскрыл мех, вытащил книги – и обмер: патриарх сберегал и читал отреченные православной церковью сочинения, кои не совсем совпадали с божественными канонами, а то и вовсе противоречили им – «Рафли», «Звездочетец», «Аристотелевы врата», «Чаровник», «Семизвездье», «Розгомечец»…
Ничего не сказал настоятель братии, потихоньку вернув мешок владельцу.
А вскорости пришли из Москвы вести, что в самый день чудной грозы скончался великий государь Алексей Михайлович.
Патриарх Иоаким, давний противник Никона, предъявил своему вражине целый список новых обвинений, где среди прочих значились сношения бывшего патриарха с посланцами Степана Разина, а также упреки в занятиях чернокнижьем. Потому Никона перевели в Мефодиево-Белозерский монастырь на тюремное положение. Свой мешок с книгами он увез с собой.
Но что дивно – так это то, что вместе с часовней куда-то сгинули и охранявшие ее рыжие псы. Как будто тоже провалились под землю.
– Воистину чудны дела твои, Господи! – перекрестившись, завершил свой рассказ брат Савватий.
Глава шестнадцатая. Признание
Москва, май 201… г.
Вадим сидел за рулем «тойоты» и уже минут пять, как пытался собраться с мыслями.
Было семь часов с копейками – он только что закончил свой ненормированный рабочий день следователя. Но можно сидеть на работе все двадцать четыре часа в сутки, все равно просвета в делах об убийстве двух представителей высшего общества нет и не предвидится.
Хорошо, хоть под этим соусом удалось отправить в архив три старых безнадежных дела и, вероятно, еще пару «висяков» удастся сбросить. Но ведь Серебровский позволил сделать это авансом за раскрытие громких убийств, и если что – спросит за провал вдвойне.
Чехарда мыслей Вадима помчалась дальше с удвоенной скоростью.
Что же произошло в ту роковую ночь в доме Монго? Почему нет явного повода для убийства… или все-таки есть?
Ведь ничего, кроме пресловутой «Книги Семизвездья», не просматривается. Вполне возможно, конечно, что повод столь необычен, как и способ убийства…
Но что толку от гипотез, если нет даже намека на главное. Кто убил? Кто у нас в числе подозреваемых? Да никто! Разве что эти самые «Инквизиторы»… Кстати, почему бы им уж заодно не прикончить и Гроссмана?
Между прочим, с тем письмом все не так просто… Если б его написал психопат, то уж наверняка бы объявился хоть раз, дал бы знать о себе! А тут как в воду канул! Странно все это.
Савельев мельком бросил на себя взгляд в зеркало заднего вида.
– Неважно выглядишь, брат, – улыбнулся он сам себе.
Он пристально смотрел на свое отражение, словно ожидая, что оно взъерепенится и скажет «пару ласковых» в ответ. Но человек в зеркале был невозмутим.
Тут следователь едва удержался, чтобы не стукнуть себя рукой по лбу. Как он мог забыть?! Обещал же Варе заехать сегодня!
При мысли о девушке Вадим почувствовал непонятное томление. И понял – он раскопал в душе что-то важное, что-то значительное, явно взволновавшись этим открытием.
Весело чертыхнулся и завел мотор…
Дверь в подъезд была открыта, как и двери лифта, украшенные наскальной живописью кисти неизвестного, которого при поимке Вадим определил бы в «обезьянник» за мелкое хулиганство.
Следователь нажал кнопку четвертого этажа. Лифт неторопливо подался вверх, дополз до второго и остановился.
Он снова надавил кнопку. Кабина сдвинулась и вдруг встала на третьем этаже, раскрыв дверь, словно прогоняя сыщика прочь. Плюнув, Вадим решил подняться пешком.
Дойдя до Вариного этажа Савельев замер: в тусклом свете у приоткрытой двери стояла та, кого он больше всего сейчас хотел увидеть. Она была бледна и отшатнулась от него, прикрыв заплаканное лицо руками.
– Что ты делаешь здесь?
– Вадим, пожалуйста… – Ее тихий растерянный голос, готовый оборваться истерическим плачем, откровенно его испугал.
Подбежав, он приобнял девушку за плечи и провел в квартиру, выглядевшую так, будто хозяйка спешно куда-то собиралась.
Одного внимательного взгляда Савельеву хватило, чтобы понять – в квартире не просто беспорядок. Профессиональное чутье сигналило, что перед ним следы кражи или грабежа: вынутые и сложенные стопками книги, бумаги и семейные альбомы на полу. Вещи, вываливающиеся из приоткрытого шкафа… Клетка-теремок распахнута, и недовольный ворон гуляет по полу.
Вадим инстинктивно обернулся к двери. Следов взлома не обнаружилось, да и железное полотно выглядело основательно и не прошибаемо – как и все подобные, что на его памяти никогда не останавливали серьезных людей, когда тем было очень нужно.
– Что здесь произошло? С тобой все в порядке?! – запоздало осведомился следователь.
Он и сам не заметил, как обратился к девушке на «ты».
– Твой вопрос как нельзя во время, – всхлипнула Варвара. – Сам видишь… Меня пытались обокрасть. Да, именно обокрасть, но или не нашли, что искали, либо искали не то, что нашли!
– Ты проверила, все на месте?
– Ничего вроде не пропало. Я ушла на рынок, хотела купить свежего мяса для Прохора. Он ведь прожил столько лет и грех его не побаловать…
Ворон забавно поклонился и щелкнул клювом о паркет. Озерская улыбнулась сквозь слезы.
– Когда я вернулась, «гости» уже покинули мое жилище. Все, что ты сейчас видишь, осталось после их ухода нетронутым. Я хотела вызвать милицию, но в этот момент появился ты. Вадим, мне страшно!
– А что у тебя есть ценного в квартире? – задал он привычный вопрос.
– Немного серебряных украшений – я люблю серебро – и моя птица.
– Ну, вряд ли они торгуют таким антиквариатом, – недоверчиво уточнил следователь.