Месть со вкусом мяты (СИ)

Дети смотрели то на неё, то на него, и, кажется, до них дошло, чем вчера болел папа. Они стали хихикать, закрываясь ладошками, а граф побагровел.
— Ладно, — ответил неохотно, — утром поговорим. А можно… — он жалобно посмотрел на жену, — я здесь останусь? Вот, на кресле, хотя бы.
— Оставайтесь, — величественно кивнула леди Йена, прищурившись, — в кресле места много. Дети, ложимся. Папа будет охранять нас сегодня.
Она уложила веселящуюся парочку и накрыла их одеялом. Граф вздохнул и пошёл устраиваться в кресле. Потом увидел, что дверь так и осталась открытой. Пошёл, закрыл и снова уселся в кресле. Хойвелл пожалел его и скинул на него плед, который висел на спинке кровати.
— Спасибо, — пробормотал мужчина и попытался уснуть. Вспомнил, как носился по замку и хмыкнул. Вот туперус… Да, не пил, и нечего начинать. Так можно лишиться и жены, и детей. Которых скоро станет на одного больше. На одного ли? А вдруг, снова двое? И ей они надоедят так же, как предыдущей жене? Его снова бросило в жар и плед полетел на пол. Хотел вскочить, но побоялся, что дети не спят ещё. Пришлось затаится. Примерно через час безуспешных попыток уснуть, он, всё же, поднялся и тихонько подошёл к окну.
— Что вас носит туда-сюда, — прошипела супруга, — спать не даёте.
— Ты не спишь? Может, поговорим и я попытаюсь загладить вину.
— Уснёшь тут… Знаю я, как вы её заглаживаете. Уже проходили это.
Она потихоньку, чтобы не потревожить Лониэллу, выползла из кровати и подошла к нему.
— Двигайся.
Петрусн с готовностью подскочил, укутал её в плед и, сев обратно, усадил Енку на колени.
— Так удобно?
— Удобно, — пробурчала она и ткнула кулаком в плечо. — Граф, я не переношу пьяных мужиков. Понятно вам? А вы не мужик — раз, граф — два, дракон — три, отец большого семейства — четыре… Да я могу перечислять и перечислять!
Они говорили шёпотом, но всё, что она говорила, все слова, отзывались в каждой клеточке его мозга. Да и тела вообще. Ведь и возразить нечем было! Побила фактами, однозначно.
— Правда, Йена, такого больше не повторится. Вчера меня Жрец просто добил своими доводами и аргументами, предсказаниями какими-то, которые он, хоть, и не озвучивал, но они там, где-то на заднем плане, маячили. Ещё и сказал, что, если ослушаемся воли богов, то получим по полной программе. Понимаешь? Это надо просто ждать, сидеть и ждать. Он там, она здесь… Что они задумали, даже в голову не приходит.
— И не бери в голову то, что тебе не под силу. Видимо, им, всё же, виднее, для чего Вову нам подсунули. Поживём — увидим.
Граф втянул запах её волос и стал разворачивать к себе лицом.
— Ну, поверни личико ко мне, не могу без твоих глаз, твоих сладких губ…
— Ну, а что я говорила? — бурчит несносная, как бы нехотя, поворачиваясь к нему, но, в то же время, он чувствовал, как подрагивают её руки, обхватывающие его плечи.
Утром дети проснулиь одни, как в постели, так и в спальне. Ни мамы, ни папы не было.
— Помирились? Как думаешь? — спросила Лониэлла.
— Конечно, — уверенно кивнул брат.
Они засмеялись и, выпрыгнув из кровати, помчались их разыскивать.
Завтракали в обычной, своей зале. Мир был восстановлен и по этому поводу торжественно съедена запеканка с творогом и изюмом. Все знали, что граф терпеть не может изюм, но съел свой кусок и даже не поморщился.
С этого дня всё вошло в спокойное русло. Дети вовсю осваивали вторую половину замка, бегали туда играть в прятки или придумывали разные сюрпризы для родителей, чтобы уж наверняка до поры, до времени они оставались в тайне.
Ена рассказала мужу, что было под подушкой дочери. Тот, на всякий случай, связался с бароном Грингом и тот подтвердил, что отдал детям весь конфискат какого-то то ли наркодилера, то ли ещё какого…дилера, зависшего у него по каким-то причинам и списанный за ненадобностью, и на этом вопрос был исчерпан.
Перебирая эти “сокровища”, такие дорогие сердцу любого ребёнка, она наткнулась на несколько штуковин и парочку застолбила за собой, один — за мужем и ещё один — за Лониэллой, переделав его в брошь. Очень уж он подходил к её глазам. Да и к образу в целом. Но до времени убрала. Решила подарить на какой-нибудь другой день рождения.
 
А Петрусу отдала сразу, в знак примирения. Он долго разглядывал. Потом прицепил на пояс и так и ходил, не снимая.
Себе она повесила на шею “артефакт”, как она сама его назвала. Когда муж спросил, что же обозначает её подвеска, хитро улыбнулась:
— Это моё всевидящее око. Через него я вижу, кто из вас где и что поделывает.
В России говорят, что иногда и незаряженное ружьё может выстрелить… Может, и “артефакт” сможет разок помочь. Или не разок?
Мэй тоже не был обделён. Ему достались, в принципе, все оставшиеся, но он, повыбирав, остановился на нескольких, остальные отдал маме:
— Сама придумай, куда их деть. Можно даже подарить… вот, сэру Бэрримору, к примеру.
Но мама, подумав, убрала подальше. Может, через годик ещё на что глаз упадёт.
Жизнь улеглась в свою колею, дети учились, шалили, всё, как всегда. В школе Лониэллу некоторое время терроризировали с её красивыми браслетиками по всей руке. Мэй сурово всё пресёк. Сказал, кому не нравится, могут просто не смотреть. А на следующий день пришёл с такими же, правда, только с тремя. И тут же началось!
— А где вы берёте?
— Ой, ваша… мама… делает?
— А вы не можете попросить её и нам сделать?
Мэй тут же уселся писать список и с важным видом записывал, кто за кем будет.
В общем, как Ена и предполагала. Из-за неё ещё и подраться пришлось. Нашёлся один туперусный, который вдруг встал в позу:
— Как вы можете её звать мамой, когда она мачеха!
— Сам ты… туперус! — разозлился с пол-оборота Мэй. — Как она может быть мачехой, если её замок признал и даже на родовом портрете она теперь стоит рядом с нами!?
— Врёшь! Да она и вовсе была вашей служанкой. Мне мама говорила, что она и не дракон вовсе, а непонятно откуда притащившаяся нищенка из глухой деревни!
Вот тут и случилась драка, какой не было ещё ни разу в этой школе. Причём, дрались близнецы вдвоём. Потом парень вопил, что так не честно, вдвоём нападать на одного, но Лонька заступалась сразу за двоих — за маму и брата, и даже магистрат из трёх магистров не мог успокоить. Её держали за руки, но она умудрялась пинать мальчишку, пытаясь достать ботинками. Такой тихую и застенчивую в школе девочку никогда ещё не видели.
Граф приходил в школу сам, выслушал с непроницаемым лицом, внимательно посмотрел на зачинщика, запоминая на всякий случай, и кивнул:
— Я непременно разберусь с детьми дома и обязательно придумаю, как их наказать.
По дороге домой папа купил коробку с пирожными и скормил её и детям, и своей “девочке”.
— Лониэлла, Мэйнард! Если бы за ваш проступок можно было наградить вас орденом, я бы так и сделал, — заявил он торжественно. — Но завтра вы сообщите, что были жестоко наказаны за драку.
— Как, пап?
— Как, как… Скажете, что всю ночь с крысами сидели в подземелье замка, — хмыкнул он. — Только маме не говорите, что произошло, ей волноваться нельзя.
В общем, они ещё и прослыли героями, “просидев” всю ночь в страшном подземелье… Так и пришлось переводить… парня в другую школу.
Граф же так опекал супругу, что она иногда начинала потихонечку подвывать, и тогда он увозил её в Гренслоу. Они катались по парку, навещали бабушек и дедушек. Родители Петруса сами предпочитали их навещать, но близняшки старались сбежать от них на вторую половину, отговариваясь учёбой. Бабушка оказалась очень уж навязчивой и строгой. Енка терпела всё, но, как уже всем известно, если слишком долго леди Йена терпит, то бедному замку вскоре приходит хана. Она отыгрывается на всех и сразу — в ход идут водяные автоматы, летят подушки, горят костры в саду.
Новый садовник, бывший рядовой полиции, Лонг Бартеллот, как и обещал, нанялся к ним работать в саду и оранжереях, и совсем не возражал, когда миледи вдруг приходила к нему и просила “очистить одно местечко для посиделок под звёздами”. И тогда все перекочёвывали в сад, тащили пледы, жгли костры, пекли картошку, жарили любимые колбаски и пели песни. А Петрус каждый раз мысленно благодарил и брата, и богов, что она прошла тем коридором и зашла к ним… однажды и навсегда.