Сбить на взлете (СИ)
В конце мая - почти все летчики полка уже давно вылетели на новых Яках - привезли еще один ящик со спаркой [1] Як-7УТИ. Первыми на учебно-тренировочном истребителе слетали папа с дядей Витей.
- Ну как? - спросил военинженер третьего ранга Мамонтов, под чьим руководством тогда только что собрали машину.
Отец только невнятно отмахнулся рукой и ушел, чуть прихрамывая. Майор Коноваленко задумчиво приподнял брови и пожал плечами:
- Как учебная - сойдет. А в качестве нормального истребителя - не тянет. Мощность мотора, сам знаешь, занижена, и один ШКАС вместо пушки и двух пулеметов слабоват.
Вот после этого мне и удалось несколько раз слетать на новой спарке. Разница между УТИ-4 и Яком была огромной. Двухместный вариант "Ишака" был, надо признать, очень тяжелым в управлении. Потому, наверное, папа и не дал мне ни разу попробовать посадить его, как я уже не раз делал это на связном У-2. А вот учебный Як-7, конечно под контролем отца, посадил в первом же полете, хотя скорость у земли на нем все-таки чуть больше, чем у УТИ-4. Не говоря уже о связном тихоходном биплане. На Яке все получалось чуть ли не само собой. Очень он простой в управлении. Я сам удивился, что так легко все получается. Вот как подумаешь, так и летит. Дядя Витя, хотя и говорил все время, что отец меня балует, но при этом сам несколько раза брал с собой в небо на учебной машине. И даже показал, как правильно целиться и стрелять из пулемета, который стоял на Як-7УТИ. Чего сложного-то, если сзади-сбоку на конус заходишь?
* * *Проснулись рано, на самой зорьке, быстро позавтракали с холодным чаем, ополоснули мордахи в ручье и двинули к дому. Через час нарвались на большую колонну немцев. Сначала впереди проехали громко тарахтящие мотоциклы с люльками, на которых стояли пулеметы. Дырчатые кожухи длинных стволов торчали в стороны, словно черные оглобли. Потом запылили большие тупоносые грузовики со свернутыми брезентовыми тентами кузовов, набитые веселыми солдатами. К последним грузовикам были прицеплены пушки с надетыми на набалдашники чехлами. Дальше враги стали попадаться чаще. Кто на отдельных машинах, но большинство на конных повозках фабричной выделки с обрезиненными колесами. Все довольные, жизнерадостные, зачастую орущие песни на своем лающем языке. Глаза б мои не видели...
На нас с Серегой, бредущих по краю дороги, никто внимания не обращал, только иногда приветственно помахивали руками. Когда солнце поднялось высоко, увидели впереди на обочине легковушку с колесами на блестящих спицах. Подошли ближе и разглядели пару солдат, разогревающих на костре консервы и немолодого офицера с витым блестящим шнуром на погоне, сидящего рядом на складном табурете. Мы хотели пройти мимо, но немец подозвал и что-то долго назидательно говорил, иногда улыбаясь. Ни я, ни Серега ничего не поняли - моя мама учила нас в школе французскому, который сама знала очень хорошо. Офицер покровительственно улыбнулся, достал из стоящего рядом портфеля желтой кожи маленькую длинную упаковку и протянул малому. Сережка брать не хотел, но после моего тычка локтем - ну его, еще обидится и накостыляет - неуверенно взял. Это оказалась шоколадка. Отошли за поворот - лесная дорога иногда петляла - Серега достал и нетерпеливо разорвал яркую обертку. Под ней в почти прозрачной кальке была длинная плитка, разделенная на прямоугольники надрезами. Шоколад оказался приторно сладким, но мы съели его очень быстро. Малый облизал свои пухлые как у девчонки губы и, впервые за день изобразив нечто похожее на улыбку, признался: "А ничего так".
К повороту на местечко подошли уже ближе к вечеру и, не сговариваясь, побежали. Из-за леса тянулись струйки черного дыма, несло гарью и копотью. Повернули за деревья и встали. Аэродрома, можно сказать, не было. Взлетное поле испятнано многочисленными воронками, на стоянках дотлевали остовы самолетов. Много разрушенных капониров. На месте казарм валялись кучи чадящих раскиданных бревен.
- Как же это? - поникнув, протянул Серега.
- Война, - глупо ответил я, угрюмо наблюдая за жителями, закапывающими большую яму у самого леса. Из-под земли еще были видны чьи-то руки и торчащая вкось сломанная нога в красноармейском ботинке. На фоне буро-черной запекшейся крови белая кость смотрелась как-то неестественно. Рядом с ямой надсмотрщиками стояла пара немецких солдат с винтовками и поторапливала людей: "Шнель-шнель". И еще был запах. Какой-то приторно-сладковатый дух тления. Чем-то похожий на вонь от случайно раздавленной грузовиком в прошлом году кошки. Только здесь были мертвые люди. Много... Малый смотрел, а меня начало выворачивать. Прислонился к стволу растущей на опушке лиственницы и долго травил коричневую слизь. Шоколадка?
* * *В нашем домике было пусто, только явные следы торопливых сборов. Но и папин тревожный чемоданчик, и две мамины сумки - маленькая с документами и большая с вещами - стояли у самой двери в общей комнате. Я сунулся в свой закуток - на кровати сидор с моими шмотками. В небольшой спальне родителей распахнутый шкаф с вывернутой на постель одеждой. Зачем-то покопался в меньшей сумочке. Тут был мамин паспорт, мой комсомольский билет и свидетельство о рождении, какая-то старая грамота, другие бумаги - толстенная такая пачка. Некоторые совсем старые с "ятями".
Пошел к деду Моте выяснять, что здесь было. Шавки, которая всегда меня облаивала, на дворе почему-то не было. Кривоватая конура была пустой с валяющейся сверху веревкой и самодельным кожаным ошейником. В доме баба Соня пришивала к дедовой рубахе желтую тряпицу. Увидела меня, бросила все и всплеснула руками:
- Коленька, сиротинушка, живой! А мы уж думали...
Это с чего вдруг я сиротинушка?
Она бросила все на лавку, не обратив внимания на свалившуюся на пол рубаху, подскочила, уткнулась носом в мое плечо, обняла и заревела. Я гладил ее по седой голове - платок сполз на спину - и ничего не понимал. И чего талдычит о каком-то сиротстве? О чем это она?
Сбивчиво, утирая уголком своего привычного головного убора все время текущие слезы, начала рассказывать о вчерашней бомбежке. Что-то о тысячах самолетов с крестами, с самого утра со страшным ревом падающих как коршуны на аэродром, о громадных взрывах, о дьявольском огне и клубах все заполонившего черного дыма. Бабка все время сбивалась на свой идиш - в местечке большинство говорило на нем - и мне приходилось ее переспрашивать. Кое-как понял, что немцы воскресным утром бомбили аэродром. А через пару часов прилетели опять. Вот во время второй бомбежки родителей и накрыло одной бомбой. Как это? И маму, и папу?! Дошло до меня не сразу...
Пришел в себя много позже. Сижу на лавке с ногами и обнимаю колени. Дед Мотя что-то выговаривает жене. Потом сунул мне в руки большую кружку - вода была мутной и горькой, и почему-то обжигала горло...
* * *Голова трещала, а во рту был жуткий привкус сивухи с сильной сухостью. Раскрыл глаза и долго смотрел на потолок - побелка была вся в мелких трещинках. Потом все-таки сел и увидел на столе большой кувшин, накрытый чистой тряпицей. И пустую железную чашку с отбитой у края эмалью. Кое-как дотопал до стола - шатало, как на пароходе во время экскурсии в прошлом году - и напился прямо из кувшина. Стало легче, но очень захотелось за угол. Осмотрелся, сообразил, где нахожусь и побрел на двор. К отхожему месту уже бежал. Только на обратном пути вспомнил вчерашнее. Чего баба Соня несла? Вон же на аэродроме кто-то самолетный мотор гоняет. Что я М-105П, который на Яке стоит, по звуку не узнаю?
Дед Мотя, ввалившийся в калитку с моим сидором в руке, большим узлом на плече - я с удивлением узнал мамин любимый гобелен, доставшийся ей от родственников - и с желтой шестиугольной звездой, нашитой на рубаху, заставил споткнуться.
- Проснулся, малец? Солнышко давно за полдень перевалило, а ты все спишь. Эк тебя шатает. Иди в хату, там поговорим.