Какого года любовь

Несколько недель после того Эл всяко умасливал редакционных и за пределами офиса, и на планерках, угощал пивом ведущего интервьюера Перри, когда совершенно случайно сталкивался с ним на концертах, и напросился на одно из “легендарных”, как утверждал Джонджо, пляжных барбекю, где умял столько ребрышек с крылышками, что его немедля после возвращения домой в туалете стошнило. “Вот тебе и вегетарианство”, – бормотала Вайолет, придерживая его за лоб.
Микки был исключением: Эл к нему даже не приближался. Люди жужжали вокруг Микки, как мухи, и Элу совсем не хотелось, чтобы его прихлопнули мимоходом.
Только в начале сентября, когда Микки сам подошел к нему на концерте в “Маяке”, встал рядом и они молча обменялись кивком после чересчур затяжного выступления джазового квинтета, Эл ощутил довольно уверенности, чтобы, согласно плану, предложить себя Микки в качестве рыскающего по Лондону сотрудника.
У них с Вайолет уже была назначена дата отъезда: первого октября, всего за несколько дней до первой встречи Вайолет с ее научным руководителем в Кингс. После череды не объясненных ничем административных проволочек поступила наконец весть, что стипендию ей дадут; краткий междугородний телефонный звонок от ее мамы завершился визгом и объятиями.
Эл заказал столик в шикарном ресторане на берегу моря, праздничный ужин, который, вообще говоря, был им не по средствам. Он очень надеялся, что сможет сообщить и свою добрую новость, заверить Вайолет в том, что и у него дома будет работа, пусть даже эпизодическая. Они выпьют за свою будущую жизнь в Лондоне: она – блестящий ученый, он – международный журналист-фрилансер…
В тот самый день, когда намечен был ужин, он с утра направился в редакцию “РоСта”, чтобы перехватить Микки один на один. Тот сидел над гранками и жестом указал Элу подождать за большим столом.
– Как тебе статья про Анаис Нин, которую мы опубликовали на прошлой неделе? – Микки выровнял стопку бумаг и вскинул глаза.
Мозг Эла лихорадочно заработал. Автор статьи про Нин обычно публиковался в “Оз”, авторитетнейшем издании по контркультуре. Для “РоСта” заманить к себе в номер такое имя было настоящей удачей. Но, на взгляд Эла, финальная часть статьи провисла, а Вайолет, когда прочла ее до конца, вообще взбесилась. “Это ти-пич-но, – от злости ее акцент проявился сильней, – ти-пич-но для журналистов-мужчин: их интересует не столько женщина, сколько то, с кем она трахалась из знаменитых мужчин, вся эта мура про чертова Генри Миллера. Но ведь Нин интересна тем, как она рассказывает о женском желании, а совсем не тем, с кем она там спала”.
– Ну… вербовка себя оправдала, – ответил Эл и заткнулся. Пауза затянулась, и тут ему пришло в голову, не прячется ли в вопросе проверка его честности и профессионального журналистского чутья. – Знаешь, что, Микки, я тебе честно скажу, я был разочарован. По-моему, там полстатьи про Миллера, а не про Нин, он автору интереснее, чем она. Тогда как сочинения ее любопытны тем, что в них без утайки говорится о женском желании, – и вот этот аспект нам, думаю, следовало бы полнее раскрыть.
Микки кивнул и просто сказал: “Да. Так и есть”. А когда мгновение спустя он осведомился, по какому поводу, собственно, зашел к нему Эл, и тот начал свое, спрашивая, может ли он как‐нибудь из Лондона продолжить для “РоСта” писать, Микки заулыбался и воздел руку.
– Эл. Я не хочу, чтобы ты возвращался в Англию. Я хочу, чтобы ты остался здесь и работал на нас.
У Эла все внутри подскочило.
– Знаю, это большие перемены и серьезные обязательства. – Микки вскинул руки, словно ждал немедленного отказа. Не дождавшись, неспешно улыбнулся своей неотразимой кривозубой улыбкой и развел руки, превращая защитный жест в великодушное предложение.
– Но, Эл, друг мой, это, помимо того, еще и возможность. Очень значительная возможность. Ты станешь одним из нас. Окажешься внутри, будешь писать, редактировать, придумывать задания и для других парней тоже. Я впечатлен тем, как быстро ты включился в дело, вник в задачи журнала, оценил местную сцену и международные перспективы. Я хочу, чтобы ты помог нам определить направление – определить будущее – “РоСта”.
 
Эл не верил своим ушам: сам Микки Маунтин охмурял его, а не наоборот.
– Скажи “да”.
Мог ли он сказать “нет” предложению, которое круто разворачивало его карьеру, его жизнь? И мог ли он сказать “нет” “РоСту” и Микки Маунтину?
– Да. – Словцо словно бы выговорило себя само, правдиво и определенно, но, когда Микки, хлопнув Эла по плечу, повел его к выделенному ему столу, где‐то в темной пещере, в самой глубине черепа Эла другой голос вопил: “Нет-нет-нет!”, выл: “Но что же тогда с Вайолет, с Лондоном, Вайолет-Вайолет-Вайолет…”
В ресторане подняли тост за стипендию, выпили хорошего калифорнийского шардоне за “будущую доктора Льюис”, и Вайолет гордо встряхнула своей длинной гривой, которая слегка закудрявилась на соленом морском ветерке.
А потом он набрал полную грудь воздуха.
– Ну что, я сегодня утром наконец‐то поговорил с Микки.
Вайолет, распахнув глаза, просияла.
– Как все прошло?
– Ох. Хорошо. Правда отлично. – В растерянности, как ей такое сказать, он искал нужные слова, и чем дольше он их искал, тем труднее было цепляться за мысль, что он принял правильное решение.
Эл отхлебнул из бокала.
– На самом деле, все это твоих рук дело… Думаю, поворот в разговоре случился из‐за того, что ты сказала про ту статью об Анаис Нин… Я тупо повторил это Микки. И да, еще б я не понимал, какая в этом ирония… – засмеялся Эл, оттягивая момент.
Момент, когда он должен будет сказать: “Я не вернусь с тобой в Лондон”.
– Да ну, глупости, – беспечно отозвалась Вайолет. – Ты им пришелся ко двору – такой, какой есть, с твоими идеями.
Он избегал смотреть на нее, прятался от нетерпеливого взгляда.
– Так что? Продолжай! Что он сказал? Станешь ты собственным лондонским корреспондентом “РоСта” или нет?
– Он сказал… – Эл потеребил вышитый край своего рукава с выдернувшейся из него ниткой. – Он предложил мне работу. Как положено, в штате. Лепить журнал. И я, мм… я сказал “да”.
Эл решился поднять глаза. Вайолет вся светилась, и ее рука метнулась через стол, чтобы стиснуть его ладонь.
– О, Эл! Это невероятно, это просто невероятно! – И Эл был ошеломлен на секунду тем, как великодушна она, с ходу поддерживая его столь безусловно, в то время как предложенная ему работа только страшно усложнит все и для нее, и для них.
Но тут до него дошло, что радуется она потому, что толком он ей дела не объяснил.
– Но это, мм, это здесь. В Сан-Франциско. Должность, я имею в виду… Я буду работать здесь. Писать, редактировать и…
Вайолет попыталась справиться со своим лицом, но ей показалось, что все, что скрыто под кожей, крошится, распадается, проваливается вовнутрь.
– И ты ответил… согласием? Ты уже сказал “да”? – Она все старалась держать мышцы лица в повиновении, ни одной не двинуть, глаза все еще распахнуты, рот все еще в ликующей поздравительной улыбке, как будто если сейчас она позволит своим чертам сдвинуться, они все рухнут и ее предадут.
Эл, угрюмо кивнув, развыступался насчет того, какие захватывающие открываются горизонты, и разве у него был выбор, кроме как сказать “да”, но ликование его улетучивалось, как пар, при мысли о том, чем обернется эта работа для них с Вайолет. Им осталось всего несколько недель в Сан-Франциско. А потом разлука, один бог знает, надолго ли… Но почему‐то он не мог высказать свои сомнения, свои страхи, а вместо того слышал, словно со стороны, как все говорит и говорит, будто пытаясь отчаянно утвердить себя в том, что не поторопился с решением.
Вайолет, не в силах больше этого видеть, отвернулась от него и смотрела на океан, пока Эл не иссяк. Улыбка так и присохла к ее губам. Ярость кипела внутри, и она пыталась утихомирить ее, не дать ей собой овладеть.
Ей хотелось задать вопрос, который он так и не поднял. Как долго?..