Они украли бомбу для Советов
— И никаких подозрений?
— Абсолютно.
— Но вы же могли вставить какое-то слово, сказать что-то не то.
— У детей срабатывает великолепный инстинкт, с кем на каком языке разговаривать.
— Но, насколько осведомлен, ваша мама говорила по-английски с акцентом.
— Мама говорила по-русски, но я уже понимала, что дома я общаюсь с ней так, а в школе между собой так не общаются, и, следовательно, я должна говорить с детьми, как говорят они.
— А были какие-то случаи, когда вы чувствовали, что помогаете отцу в работе?
— Нет. Но, может быть, в детстве я бессознательно и оказывала какие-то услуги. Ребенок этого не помнит. Зато я помню, какого цвета обои были в том нашем доме или конструкцию сушилки на кухне. Но о детских поездках я никогда не упоминала.
— И даже сейчас о них не расскажете?
— И даже сейчас.
— Вы очень тактично и ловко, в отличие от меня, обходите конкретные вещи. А я нетактично пытаюсь вас о них расспросить…
— Надо вам признаться, что обходить всякие словесные тонкости мне помогает моя редакторская профессия.
— Но если по-простому: те две загадочные страны Европы так и останутся для меня, несмотря на все сроки давности, всего лишь двумя европейскими странами?
— Да.
— Хорошо, а когда отец уезжал в 1948 году, вы знали, куда и зачем?
— Сказать, что знали, не могу. Но мы догадывались, что всерьез и надолго. Уже появилась способность как бы читать между строк.
— Читать, но не спрашивать?
— Естественно, это не принято. Ну, хорошо, я спрошу — и в ответ ничего, кроме неприятностей. Мой отец был человек вспыльчивый, и если бы я настырно лезла, то наткнулась бы на хороший втык. У нас сложилась система: многих тем мы никогда не касались. Например, отец терпеть не мог разговоров о политике.
— А о работе?
— Тем более. Задавать вопросы было некорректно. Хотя что-то он вдруг мог рассказать. Приехал с работы недовольным, о чем-то буркнул. Приехал еще раз, буркнул снова. И я делала выводы. Но, возможно, совершенно неверные. Помню, папа был очень огорчен, когда ему не разрешили встретиться с его адвокатом Донованом.
— Вы знаете, я попытался разыскать его в США. Оказалось, адвокат умер, юридической конторы больше не существует.
— Донован скончался давно, кажется, в 1968 году. Мы с мамой общались с ним в ФРГ в 1962-м. Запомнился мне тем, что весь был цвета свеклы. Помогал при обмене отца, но боялся пересекать границу Западного и Восточного Берлина. Опасался, что в Восточном его возьмут. А красный был от напряжения и высокого давления.
— Ваша семья не поддерживала с ним связи?
— Нет. Он никогда не верил, что мы с мамой действительно жена и дочь полковника Абеля. Но с отцом у него были дружеские отношения, и потому, приехав однажды в Москву, он попытался с ним встретиться. Но…
— Но все же вам никогда не хотелось пойти по стопам отца? Вы уж извините за словесный штамп.
— Однажды было. В 1955 году, когда он приезжал из США в последний отпуск. На что папа сказал мне: одного на семью хватит.
— Вы тогда догадывались, откуда он приехал?
— Мы знали. Потому что он привез фотографии. И папа уже кое-что рассказывал.
— О чем?
— О природе, о некоторых вещах.
— Но почему идея пойти в разведку родилась именно в 1955-м?
— Просто у меня возникла мысль, что было бы хорошо быть вместе с моим папой. В детстве у меня с ним были конфликтные отношения. Он с маленькими детьми совершенно не умел общаться. И характеры у нас похожие: независимые, вспыльчивые, достаточно сложные. Поэтому мы оба топали ногами и громко кричали, пока не прибегала мама и не гасила ссору. Но я подрастала, перестала лепетать «не буду» и сделалась ему интересной. Я была папиной дочкой. Дай-то Бог, чтобы у всех детей были такие отношения, как у нас с отцом. И вот я подумала: а что, если отец возьмет и меня с собой? Поговорила с мамой. Она высказалась не слишком конкретно, и я решила, что могу проявить инициативу. Но то ли отец чувствовал сложность ситуации, то ли действительно не хотел. Потом, когда он вернулся, мне предлагали пойти туда на работу. И как-то мы с папой поговорили и согласились, что нет. Я болела, лет уже было немало, да и новая специфика, аттестация, строгая медкомиссия.
— Об аресте отца вы узнали из газет?
— Нет. Мы с мамой приехали из отпуска, и тогда были разговоры, что он должен возвратиться вот-вот, буквально этим летом. Мы даже оставляли ему весточки, как найти нас в Кувшинове. Но была тишина. Тогда я позвонила по оставленному отцом телефону, и мне сказали бодрым голосом: «Эвелин, вас хочет видеть наше начальство». Я перетрухнула не знаю как. Думала, что ляпнула на работе кому-то что-то не так и не то и меня будут драить. Я туда приехала, и они мне все рассказали. Спросили, почему, с моей точки зрения, отец взял псевдоним — Абель. И я объяснила: это имя папиного друга.
— Вы его знали?
— Естественно. Дядя Рудольф был добрый и общительный человек, который очень любил возиться с детьми. Играл с нами в прятки, в салочки.
— Абель был коллегой вашего отца?
— Да, он ушел в отставку в 1948 году и уже не был связан с Комитетом. Рудольф Иванович Абель умер в 1955-м.
— Я понимаю, что наивно, а спросить осмелюсь. Когда ваш отец сидел в тюрьме, вы принимали какое-то личное участие в его судьбе?
— Мы писали письма. На этом участие кончилось. Ну, подумайте сами, какое активное участие мы могли принимать?
— А то письмо президенту США Кеннеди действительно писала ваша мама?
— Письмо писалось так, как очень часто пишутся многие письма в редакцию. Зато я его переводила: это все-таки да, а мама своим почерком переписала. Но по своей инициативе — никогда бы в жизни. Мы были хорошо воспитаны.
— Тем не менее родственники сидевшего у нас летчика Пауэрса к Хрущеву обращались.
— Я не думаю, что и в другом государстве семья, оказавшаяся в нашем положении, могла бы действовать самостоятельно и лихо. Такова система этой службы. Иное — только в художественной литературе.
— В те четыре с лишним года, что отец провел в тюрьме, вы верили в его возвращение?
— Чисто на уровне веры — да.
— А какие чувства к человеку, который отца предал?
— Я его вычислила. Когда папа в 1955 году приезжал на отдых, он говорил: «У меня две заботы. Добиться, чтоб отозвали одного очень больного сотрудника и другого, который беспробудно пьет». Заболевшего, по-моему, отозвали. А второй волновавший отца человек его выдал. Какое отношение к предателям? Ведь даже на бытовом уровне предательство — подлость.
— Когда отец вернулся, он рассказал вам, как все это было?
— У нас было много других тем для разговоров. Мы с ним вместе занимались шелкографией, фотографией, печатали, проявляли, рисовали. Вот об этом у нас и были постоянные разговоры. Он меня учил: любое увлечение должно быть на достойном уровне. Отец мог часами стоять и смотреть, как у нас печник кладет печку. Если садовник, печник, художник был хорошим профессионалом, то одно наблюдение за ним доставляло удовольствие.
— У вас несколько раз вырывалось, что в семейных делах отец был человеком вспыльчивым.
— Да, сложным.
— Но читаешь книги, беседуешь с соратниками — и везде: спокойный, выдержанный, уравновешенный.
— Как вы не понимаете? Это был выход — дом, семья, родные. Он страшно любил мать. Но даже ухаживание его было очень своеобразным. Являлся к ней каждый день и в определенный час: мама начинала дрожать, потому что тогда страшно его боялась. Приходил и спрашивал: «Сколько часов вы занимались сегодня на арфе?» И если мамин ответ не удовлетворял, говорил: «Садитесь играть». Доставал газету и по часам следил, чтобы мама занималась сколько положено.