Первая кровь

— Нет.
— Это цитата из речи рейхсфюрера СС Генриха Гиммлера. Надеюсь, ты не подвергаешь сомнению его позицию в отношении генетически неполноценных народов?
— Никак нет, герр оберстлёйтнант! — не понимая, куда клонит Нойман, ответил Ланге. — Горячо поддерживаю эту позицию…
— Так какого черта, Альберт, ты портишь ценный материал? Ты знаешь, в какую цифру обходиться казне содержание этих ублюдков?
— Никак нет!
— Вот то-то же! Мы должны воспитать и вырастить как можно больше бойцов! Учтите еще естественную убыль: по здоровью, гибель от несчастных случаев и прочего дерьма… Хорошо, если через год у нас останется половина личного состава! А там, — директор указал пальцем в потолок, — с меня спросят за каждую потраченную марку! Значит, так, уясните и передайте другим: за необоснованную жестокость к курсантам, если это не касается непосредственно учебного процесса… Понятно, о чем я говорю?
Мастера-наставники дружно кивнули.
— Так вот, — продолжил свою мысль Нойман, — за необоснованную жестокость к курсантам, если это не касается непосредственно учебного процесса, буду выгонять из школы к чертям собачьим, не считаясь с прежними заслугами, чинами и наградами! Мне нужен результат, а не груда покалеченного и дохлого материала! Не умеете — учитесь, не хотите учиться — валите на все четыре стороны. Желающих — предостаточно! Уяснили?
— Так точно!
— Свободны!
— Герр оберстлёйтнант, — обратился к начальнику школы Сандлер, — разрешите вопрос?
— Говори.
— Что будем делать с Путилоффым, если, конечно, он выживет?
— Добить, — рыкнул Ланге, непроизвольно схватившись рукой за прокушенное ухо. — Все равно не жилец!
— Ланге, я вижу, до тебя так и не дошло, о чем я сейчас тут перед всеми распинался? — Нойман навалился грудью на стол и впился взглядом в Альберта.
— Герр оберстлёйтнант, неужели вы оставите нападение на немца… Настоящего чистокровного, — при этом слове Сандлер отвернулся, чтобы Ланге не увидел его скептическую улыбку, — немца! Сопляка надо добить, чтобы другим неповадно было!
— А ты что скажешь, Михаэль? — Нойман перевел взгляд на мастера-наставника.
— Нападение на немца — это, конечно, ни в какие рамки не лезет…
Ланге довольно осклабился, дескать, и не сомневался: уж тут-то все арийцы заодно. Но следующая фраза Сандлера вогнала кантиненляйтера в ступор:
— Но я считаю, что наказывать Путилоффа не стоит.
— Ты рехнулся, Михаэль?! — не поверил своим ушам Ланге. — Да стоит только спустить такое — каждый еврейский щенок посчитает своим долгом впиться нам в глотку!
— Это славяне, — поправил хозяйственника Сандлер.
— Да какая, к чертям собачьим, разница?! — брызнул слюной Альберт.
— Да, Михаэль, по-моему, ты слишком мягок, — поддержал кантиненляйтера Роберт Франц. — Наказать все-таки стоит…
— Ты тоже считаешь, что нужно его добить? — в лоб спросил Михаэль. — По-моему, он уже и так понес заслуженное наказание: еще неизвестно, выживет ли?
— Ну… Я понимаю, Путилофф — твой лучший курсант, но, Михаэль… Мы должны пресекать подобное в зародыше! Чего ты так за него вцепился?
— В случившемся — большая доля моей вины, — мрачно произнес Сандлер.
— Поясни, — вмешался в разговор Нойман, — ты-то здесь при чем?
— Сегодня утром, беседуя с курсантом Путилоффым, я неосторожно затронул одну тему…
— Интересно, какую же? — спросил Нойман. — Если она привела к таким последствиям…
— Мы обсуждали тему взаимодействия командира и подчиненного. Я попытался донести до моего заместителя мысль, что командир всегда в ответе за своих бойцов. Что он — отец солдатам, плоть от плоти…
— Очень верная мысль! — согласился начальник школы. — Все мы прошли жесткий отбор, [63] и знаем, каково в солдатской шкуре! — В этом-то и проблема! — воскликнул Сандлер. — Я не ожидал, что мои… гхм… напутствия так подействуют на мальчишку.
— Ты думаешь, что Путилофф просто встал на защиту своего подчиненного?
— Так точно, герр оберстлёйтнант! Едва Вольф понял, что наш уважаемый, — Сандлер картинно наклонил голову, — кантиненляйтер Ланге забьет его солдата до смерти…
 
Ланге угрожающе приподнялся:
— Так это я, значит, во всем виноват?
— Ланге, успокойся! — прикрикнул на хозяйственника Нойман. — Никто тебя не обвиняет! Но на будущее — никакого рукоприкладства! Докладываешь обо всех нарушениях дисциплины мастерам-наставникам, а уже они будут определять наказание курсантам согласно степени их вины! Понятно?
— У-у-у… — Ланге буркнул нечто нечленораздельное.
— Не слышу ответа! — повысил голос Нойман.
— Так точно!
— Итак, — подытожил Бургарт, — Путилоффа, если оклемается, — не наказывать! С него действительно хватит. Все свободны, господа!
  
Глава 7
 
31.06.1948
Рейхскомиссариат «Украина».
«Псарня» — первый детский военизированный интернат для неполноценных.
Аромат пищи, пробивающийся сквозь густой и вязкий запах медикаментов, приятно щекотал ноздри. Вовка принюхался: супчик, куриный. В животе требовательно заурчало. Мальчишка втянул манящий запах и задохнулся: грудь словно камнем придавило и заныли ребра.
— Ох, ё-ё-ё! — просипел Путилов, когда следом за ребрами боль прострелила голову.
— Очнулся, болезный? — услышал Вовка знакомый голос медика Сергея. — Зачастил ты что-то ко мне.
Путилов с трудом приподнял тяжелые веки и тут же поплыл: пол и потолок медблока закружились в бешеном хороводе. Рвотный спазм сдавил пересохшее горло.
— Лежи, не дергайся! — поспешно предупредил мальчишку Рагимов. — Нельзя тебе!
— Плохо мне, доктор, — едва слышно прошелестел мальчишка.
— Еще бы! — беззлобно усмехнулся врач. — Как вообще выжил — непонятно. Все внутренности тебе этот садист Ланге отбил!
— Пить… — попросил Вовка, облизнув сухим шершавым языком потрескавшиеся губы.
— Это можно. — Рагимов поднес к губам больного металлическую кружку. — Только много не пей — стошнит.
— Долго я здесь валяюсь? — утолив жажду, поинтересовался Путилов, стараясь, по возможности, не шевелить головой. Боль затаилась — не стоило давать ей шанс проявить себя.
— Почитай, третья неделя пошла…
— В бессознанке? — дернулся от удивления Вовка, и боль тут же стеганула, словно огненной плетью.
— Лучше не шевелись, — вновь напомнил Рагимов. — Голова сильно болит?
— Угу. И ребра: дышать тяжело.
— Ничего, починим тебя и в этот раз, — неуклюже приободрил юного пациента доктор. — Раз очнулся, значит, на поправку пошел! Давай-ка, — Рагимов зашуршал бумагой, — проглоти вот этот порошок — полегче станет.
Вовка послушно открыл рот. Врач высыпал на язык мальчишке какое-то горькое лекарство:
— И запить, запить…
Вовка глотнул воды из заботливо поднесенной врачом кружки и обессиленно распластался на подушке.
— Вот и ладненько! — ласково произнес Сергей. — Давай я тебя бульончиком куриным попотчую. Есть-то хочешь?
Вовка прикрыл глаз в знак согласия, опасаясь лишний раз шевельнуть раскалывающейся головой.
— Все будет хорошо! — суетился вокруг мальчишки доктор. — Видел бы себя… ну… после того как эта скотина над тобой «потрудилась»… А сейчас ты у меня молодцом!
— Дядь Сереж, а как там Славка Федькин?
— Это второй-то? — уточнил Сергей.
— Угу, он. С ним-то что?
— Отошел твой Славка, аккурат в тот же день и закопали…
— Умер, значит… — поник мальчишка.
— Да. За периметром «Псарни» его похоронили, возле оврага. Только чует моё сердце, не последняя это могилка.
— Сволочи! — Путилов сжал кулаки. — Отомщу!
— Ты это, малец, выкинь чушь из головы. Ты у меня и так, считай, постоянный клиент. Не нарывайся зазря, а то прикопают рядом с тем бедолагой. А оно тебе надо?
— Все равно припомню, — с трудом сдерживая слезы, произнес Вовка.