Первая кровь
— А? Да! Яволь, герр обергефрайтер! — поправился Вахромеев.
— А насчет куры не переживай, — приободрил пацана Путилов, — самое главное — ты сумел с собой справиться! А это — дорогого стоит, — добавил он, вспомнив, что говорил в таких случаях Митрофан Петрович. — Ладно, парни, тащите провинившихся в холодную. Сдавайте караульному и быстро сюда! Вахромеев!
— Яволь!
— Сообщишь обо всем происшедшем мастеру-наставнику Сандлеру.
— Слушаюсь!
— Пацаны, обратно бегом! — напомнил Вовка курсантам. — А то Жердяй нас точно всем скопом закопает!
— Хорошо, командир! — ответил за всех Семка. — Мы быстро.
— А ты, Петька, не обижайся, — обращаясь к другу, произнес Путилов. — Так надо, поверь.
— Да я и не обижаюсь, — тряхнул головой Незнанский. — Я-то дурак, что повелся… Пацаны, отпустите. Не надо меня держать — я сам дойду.
Вовка кивнул, мальчишки отпустили Петьку.
— Кузьмин, тебя тоже отпустить? Дергаться не будешь?
— Да пошел ты…
— Опять начинаешь? — Вовка едва сдержался, чтобы не взорваться.
— Я вам еще припомню! — мрачно пообещал Кузьмин.
— Ладно, пацаны, не хочет по-хорошему — волоките так, — распорядился Путилов. — Ему же хуже.
— Давай топай! — Семка толкнул нарушителя спокойствия в спину и вслед за мальчишками вышел из сарая.
— Каравай, ты как, живой? — оставшись наедине с Буханкиным, спросил Вовка.
— Почти, — просипел Толик.
— Слушай, но с тобой нужно что-то делать, — задумчиво произнес Путилов. — Ты всегда так?
— В смысле крови боюсь?
— Да.
— С детства. Сколько себя помню — только увижу хоть каплю крови — и неважно, своя она или чужая, так и падаю.
— Да уж, — Вовка усмехнулся и почесал затылок, — задачка! Ты понимаешь, что с такой проблемой тебе настоящим солдатом никогда не стать?
— А то? — Каравай изобразил на лице некое подобие улыбки. — Только поделать с собой ничего не могу. Я пробовал уже. — Глаза мальчишки предательски заблестели, наполнившись слезами. Он шмыгнул носом, а затем потер глаза рукавом, размазывая грязь по лицу.
— Ты это, сырость-то не разводи! — посоветовал Вовка. — Этим все равно делу не поможешь. Лучше давай мы с тобой еще разок попробуем… Да вон хотя бы курицу ощиплем.
— Угу, — обреченно кивнул головой Толик. — Давай попробуем.
Но едва Вовка снял с крюка одну тушку, к горлу Буханкина вновь подкатил ком, а рот заполнился кислой, тягучей слюной.
— Все, закончили! — Заметив, как посерел Каравай, воскликнул Вовка. — Иди лучше на улицу. Для первого раза хватит.
Буханкин промычал нечто нечленораздельное и выскочил на свежий воздух. Вовка в очередной раз тяжело вздохнул и принялся в одиночестве ощипывать зарубленных курсантами кур.
Мальчишки вернулись минут через двадцать и с энтузиазмом включились в работу. Однако такое на первый взгляд простое задание, как ощип кур, оказалось довольно-таки трудоемким делом — с непривычки мальчишки возились с каждой тушкой чуть не по часу.
— Пацаны, да мы тут до вечера провозимся! — в сердцах бросил Вахромеев.
— Ага, — согласился Колька Печкин, — тогда нам Ланге, как этим курям, бошки-то поотвинтит!
— Кипяток нужен! — Вовка неожиданно вспомнил, как однажды в отряде они ощипывали рябчиков. — Если куру ошпарить — перья сами слезут! Колька, гони на кухню, притащи ведро кипятка.
Когда «гонец» вернулся — дело пошло веселее: вскоре все тушки были ощипаны.
— Ну что, идем сдаваться? — весело поинтересовался Вовка.
— Конечно! — поддержали его мальчишки. — Завтрак скоро.
Они похватали по нескольку штук в руки еще теплые птичьи тельца и побежали в сторону школьной столовой. Вовка промыл остатком воды птичьи головы, затем собрал их в ведро и кинулся догонять ушедших вперед мальчишек. Буханкин уныло плелся позади всех, размазывая по щекам грязь, сопли и слезы. Вовка обернулся, хотел было прикрикнуть на незадачливого курсанта, чтобы тот поторопился, но затем передумал. Судьба Каравая была сейчас под вопросом: едва только об этом случае узнает старший мастер-наставник Роберт Франц (с Сандлером, возможно, можно было бы договориться), Каравая мгновенно вышвырнут с территории школы. И еще неизвестно, как это будет сделано. Может, выведут Буханкина за периметр «Псарни», да и пустят в «расход»? Хотя нет, немцы народ рачительный, бережливый, они просто так даже старую вещь не выкинут, а тут здоровый молодой раб. Не-е, не убьют. Отправят в ближайший интернат, делов-то! А там, по сравнению с «Псарней», — расслабуха полная: ни тебе учебы, ни тебе физзанятий на износ, ни рукопашки… Хотя за прошедший месяц Вовка втянулся в режим «Псарни», ему (в этом он боялся признаться даже себе) неожиданно понравилась такая жизнь. В школе можно было стать по-настоящему сильным мужчиной и умелым воином. После памятного разговора с Сандлером Вовка тоже понял это. А вот что он потом распорядится своим воинским умением на благо Рейха — это бабка надвое сказала. В этом герр мастер-наставник просчитался. Вовка еще рассчитается с проклятыми фрицами сполна! Дайте только вырасти!
Ланге поджидал свою «убойную команду», по привычке стоя на крыльце и покуривая папиросу. Сплюнув на землю желтую никотиновую слюну, Альберт, недовольно наморщив нос, просипел:
— Где так долго ходить? Я же sagte… э-э-э, говорить: нюжно бистро, snell! Sie werden bestraft sein! [46] Schlecht! Ошень плёхо! Ферштейн?
— Яволь, герр кантиненляйтер! — отрапортовал Вовка. — Готовы понести заслуженное наказание!
— Сейчас помогать фрау Херманн, — распорядился Ланге. — Она говорить, что machen… э-э-э, делайт. Выполняйт!
— Слушаюсь! — ответил Путилов.
Парни за Вовкиной спиной едва слышно зашушукались:
— Вов, про завтрак спроси.
— Герр Ланге, — окликнул Вовка уже собравшего уходить кантиненляйтера, — вопрос можно?
— Ja, — заинтересованно пошевелил бровями немец.
— Герр Ланге, а как насчет завтрака?
— Завтрак? — переспросил Ланге. — A? Frühstück. Кушайт будете после всех.
— Понятно. Парни, за мной!
— Вот урюк! И чего он на нас взъелся? — прошипел Семка на ухо Вовке. — Других дежурных раньше, чем остальных, кормили… Правда, Каравай?
— Не знаю, — пожал плечами Буханкин, у которого после утренних событий напрочь пропал аппетит. — Мне все равно.
— Тебе все равно? — не поверил Вахромеев. — Ты же всегда первый с ложкой к столу бежал!
— Не приставай ты к нему, — попросил Путилов. — Ему и без того тошно…
— А? Ну да, — кивнул Семка. — Извини, Каравай, я не по злобе.
— Мне все равно, — замогильным голосом повторил «потухший» Буханкин.
Оставив в покое своего расстроенного и грязного сослуживца, курсанты вошли в столовую. В помещении царила возбужденная суета — курсанты, оставленные в помощь кухарке, словно угорелые носились между столов и стульев, раскладывая на накрахмаленных скатертях тарелки, ложки и кружки. Стоявшая на пороге кухни пожилая сухощавая немка-кухарка Гретхен, помощница и правая рука толстой фрау Герхард, на чистейшем русском распекала мальчишек: времени до прихода первой очереди курсантов оставалось совсем чуть-чуть.
— А вы куда, засранцы? — увидев растрепанных мальчишек, закричала она, присовокупив еще и крепкое соленое словцо, от которого у мальчишек запылали уши. Происходила Гретхен из семьи поволжских немцев, но большую часть жизни (так уж сложились обстоятельства) она проработала посудомойкой, а позже кухаркой в одном из советских лагерей. Тесное общение с заключенными обогатило её знание русского языка до такой степени, что иногда даже взрослые мужики диву давались от заковыристых и многогранных ругательств. — Вы чего, из жопы вылезли или в нужнике купались? Живо приводите себя в порядок, иначе на кухню не пущу!
— А курей куда девать? — поинтересовался Вовка.
— Заносите на кухню, — распорядилась Гретхен. — Только с черного хода! Нечего здесь у меня топтаться!
— Ну что за день такой? — всплеснул руками Семка. — И здесь от ворот поворот. По-моему, пожрать нам сегодня не светит.