Танки на мосту
— Все... — сворачивая цигарку, подбил итог Иван Тихонович. — Жди дорогих гостей. Давно я их не видел, с восемнадцатого...
Вот и они... Мимо наших окон пронеслись три танка с крестами на броне, и в тучах пыли замелькали мотоциклы с солдатами в тяжелых шлемах. Их было по два-три на каждом мотоцикле, они стреляли на ходу, но не целясь, видимо, только для острастки.
Пронеслись, и улица опустела.
Итак — все. Линия фронта передвинулась за нашу хату. С этой минуты я уже в тылу врага. Чем заняться для начала? Я вспомнил, что мы с «дядюшкой» сегодня еще ничего не ели, и хотел напомнить ему об этом, но он опередил меня.
— Знаешь, Михаил, давай мы с тобой поснедаем, — сказал он и весело осклабился, показывая отличные зубы искусственной челюсти. Мол, дело пока без нас идет, гитлеровцы еще успеют намозолить глаза, а нам не мешает подкрепиться.
Он выставил на стол сваренные вкрутую яйца, хлеб, миску с картошкой, тарелку с налитым на донышко постным маслом, пучок молодого лука, и мы принялись за еду. На улицах проносились мотоциклы, шли танки, но мы на них уже не обращали внимания. Хотя я был голоден и работал челюстями вовсю, однако вкуса пищи почему-то не ощущал, процесс насыщения происходил у меня механически. Я старался вжиться в образ (кажется, так говорят актеры) мнимого племянника Ивана Тихоновича. В общем-то, получался не особенно привлекательный человек: не умен, в политике, конечно, не разбирается, образование незаконченное среднее. Что касается пребывания в тюрьме, то нужно клясться, что посадили по ошибке и что я честнейший человек, люблю порядок и уважаю начальство... Не так-то легко давалось мне это перевоплощение. Мои родители были учителями. Я вырос среди книг и разговоров старших о политике, философии, искустве, литературе. У меня были чудесные, умные, талантливые друзья. Чем только не увлекались мы — фотографией, слесарным делом, радиотехникой, спортом, поэзией. Перед самой войной я окончил среднюю школу с отличием и готовился поступать в институт... Короче говоря, играть роль тупого, невежественного парня мне было трудно и неприятно. Но что поделаешь — надо!
Мои размышления прервал шум в сенцах: кто-то возился, топтался там.
Мы с «дядей» переглянулись и перевели взгляд на дверь, ожидая появления немца. Кто другой мог явиться к нам в эту минуту?..
Дверь открылась, и я ахнул. На пороге, морщась от боли, стоял на одной ноге, держась руками за косяк, усатый, пожилой боец с автоматом на шее. Слезы катились по его щекам.
— Товарищи... не дайте помереть.
Он был ранен в левую ногу, держал ее на весу. Штанина и обмотки были темные от крови.
Иван Тихонович затаил дыхание. Признаюсь, в первое мгновение я тоже растерялся. Не ожидал такого... Вот оно, мое второе испытание.
А на улице ревели моторы, шли танки, машины с солдатами, сидевшими рядами в кузове, двигались основные Силы гитлеровцев.
— Товарищи... родные... спасите! — молил боец.
Словно невидимая рука сжала мне горло. Что делать?
— Может, на чердак пока? — предложил Иван Тихонович.
— Станьте у окна. Наблюдайте, — приказал я. И, наклонившись к ноге бойца, спросил у него: — Автомат почему не бросил?
— Так ведь оружие...
— Патронов полный диск?
— Пустой, — простодушно признался боец, — расстрелял все...
Таскать с собой автомат с пустым диском, когда ты ранен, а кругом гитлеровцы и нет никакой возможности пробиться к своим,— такого простака нужно поискать!
И все же приверженность бойца к уставу, солдатскому долгу тронула меня до глубины души. К счастью для него, ранения на ноге были легкие — сквозное в мякоть и касательное, кость дела. Дней через десять будет ковылять с палочкой. Нас этому учили — медицинская само помощь.
— Давай пакет, — сказал я, торопливо разматывая обмотку.
— Нету пакета.
— Как же ты воевал без пакета? — рассердился я.
— Был. Товарищу отдал...
Иван Тихонович мгновенно подал мне бинт, бутылочку с йодом и снова приблизился к окну. Я быстро сделал перевязку, опустил на бинты штанину.
— Вот что, друг, сейчас же в сенцы и по моему знаку шпарь по-пластунски за хату на огород. Понял? Там есть копенка скошенного клевера. Заройся в нее и жди ночи. И запомни: ты нас не видел, в хате не был, перевязался сам. Ясно? Ночью мы что-нибудь придумаем. Дядя...
Но Иван Тихонович сам догадался, схватил ломоть хлеба, два яйца, сунул за пазуху бойцу.
Снаружи у дверей стояла кадка из-под капусты, которую на случай пожара предусмотрительный Иван Тихонович наполнил водой. Она могла служить прикрытием. «Дядя» взял ведро, вышел во двор, стал рядом с кадкой.
Мы выждали, когда на улице машины с глазеющей по сторонам солдатней сменились трескучими мотоциклами, поднимавшими особенно густые клубы пыли.
Тут я скомандовал бойцу:
— Давай, друг!
Он пополз умело, быстро и вскоре скрылся за хатой. Я вздохнул с облегчением.
Иван Тихонович сходил к колодцу, вылил в кадку еще ведро воды и вернулся в хату. Лицо его было печальным.
— Вот как приходится, — сказал он, сокрушенно качая головой. — Прямо сердце кровью обливается.
Я подошел к нему, нежно обнял за плечо, сказал с невеселой улыбкой:
— Терпите, дядя, раз согласились иметь такого племянника... Может, нам и потяжелей будет. Не мог я его оставить.
— Какой может быть разговор, Михаил, — возразил он. — Разве я в укор тебе говорю? Я наше положение понимаю. Когда согласие давал, все обдумал... Если даже смерть, так и смерть приму, а тебя не подведу.
— Ну, уж и смерть, — засмеялся я, — Вы еще после войны на моей свадьбе должны погулять, обязательно Приглашу. Мы гитлеровцам дадим жару. Посмотрите, как они красиво будут драпать.
Иван Тихонович скупо улыбнулся.
— Главное дело, в хату прилез... Среди бела дня, когда на улице полно немцев. Ну залег бы до ночи где-нибудь в картошке. Как его немцы не заметили. Ведь с оружием...
Я подумал о том, как многие теряются в необычной обстановке. Этот, видимо, тоже не соображал, что делает. Когда рядом и за спиной были свои, он чувствовал себя уверенно, хотя и знал, что в любую минуту может быть сражен пулей. А когда остался один, испугался, потерял голову. Жутко, видимо, ему стало одному. Мне предстояло долгое время находиться среди врагов, но я не страшился этого, я чувствовал, помнил, что за спиной у меня мой народ, Родина.
День клонился к вечеру. Пушечная пальба на востоке не прекращалась, видимо, в нескольких километрах от Беловодской советским войскам удалось организовать оборону, и там разгорелся бой. Самолеты гитлеровцев делали одну ходку за другой, уцелевшие стекла на окнах дребезжали, когда эскадрильи бомбардировщиков пролетали над станицей. Через минуту-другую раздавался гул бомбовых ударов.
Гитлеровских солдат, очевидно, какого-то тылового подразделения, распределяли на постой. Они появились у соседей слева, за нашим колодцем и через дорогу, напротив. Вели себя непринужденно — громкий разговор, шутки, смех. Вытряхивали пыль с мундиров, чистили сапоги, затем, раздевшись до пояса, начали мыться. Мылись долго, весело гогоча, радуясь холодной колодезной воде.
Со стороны глянуть — вроде обыкновенные люди, а это самые заклятые враги моего народа, мои заклятые враги. Я вспомнил Зою Космодемьянскую, героизмом которой так восхищался. Вот такие же гитлеровцы мучили и истязали ее, а потом гоготали, одевая ей петлю на шею. Зверье! Веселятся, радуются... Еще бы, страшная русская мима осталась позади, они снова наступают. А какой богатый край, какая плодородная земля!
Мне захотелось посмотреть на них поближе, послушать, о чем они говорят. Иван Тихонович, успевший несколько раз выйти во двор и даже вставить на место разбитых стекол новые (предусмотрел, подготовил старик!), не стал возражать — пусть соседи увидят, что его «племяш» не боится немцев, не прячется. Я взял ведро и пошел к колодцу.
Вот они, за тыном. Уже успели помыться, бреются, причесываются; один пожилой, тощий, в очках пишет письмо.