Я не вернусь (СИ)
— У меня автобус… электричка… опаздываю… — совсем не красноречиво объясняла я Паше, но он крепко держал меня, и вырваться из его крепкой хватки не получалось. В голове промелькнула мысль ударить его по коленке или применить приемы самообороны, которым меня когда-то научили — например, оттянуть ему нижнюю губу, но ни того, ни другого я не сделала. Никогда бы не смогла причинить боль Паше — ни физическую, ни моральную.
А между тем Нина Владимировна подошла к нам и поздоровалась, после чего выжидательно посмотрела на меня, будто я ей миллион должна. Мне ничего другого не оставалось, как поздороваться в ответ, проклиная на чем свет стоит свою неудачливость.
— Я хочу с тобой поговорить, Екатерина, — меня немного обрадовало, что в этот день я обула неудобные в моем положении сапоги на каблуках и теперь была немного выше этой женщины — эдакое моральное возмещение. Слабое, но все-таки я не чувствовала себя рядом с ней мелкой букашкой без права голоса. А между тем госпожа Васильева спрашивала вполне ясные и очевидные вещи:
— Зачем ты продолжаешь встречаться с моим сыном? По-моему, в нашу последнюю встречу я тебя просила оставить Пашу в покое!
Я с надеждой посмотрела на отца моего будущего ребенка, но никакой поддержки не получила. Он отошел на несколько шагов и старательно делал вид, что его это не касается. Будто мы не шли с ним пару минут назад, улыбаясь друг другу и споря, на какой фильм пойти. Теперь же передо мной стоял абсолютно чужой человек, и я понимала, что так на него действует присутствие матери.
Стараясь держать себя в руках, до боли сжав кулаки — так, что ногти почти до крови впились в кожу, я честно ответила, что люблю Пашу, и у нас будет малыш. От безразличия в глазах любимого человека и полным ненависти взгляда его матери хотелось кричать. В ушах громко застучала кровь — давление поднялось. Этого только не хватало… Я даже не до конца осознавала, что происходило дальше. Нина Владимировна что-то говорила, хватала меня за руку, пыталась куда-то вести, а я вырывалась. Отвечала резко, даже немного грубо, хотя понимала, что разговариваю с потенциальной свекровью и, по-хорошему, должна молча выслушать все ее оскорбления и обвинения. Возможно, я бы так и сделала, и даже пошла вместе с ней туда, куда она меня так активно звала, если бы Паша принял хоть какое-то участие в разговоре и оказал малейшую поддержку — просто бы держал за руку, а не стоял в стороне, будто хотел стать невидимым. Морально я бы ощущала себя легче, чувствуя на своей руке крепкий нажим его ладони, а так будто бы не было его рядом. Только госпожа Васильева.
— Я прошу тебя обходить десятой дорогой наш дом и моего сына, — в голосе этой женщины звучала отнюдь не просьба, а командный приказ. — Ты же выросла без отца? И ребенка сама сможешь воспитать.
Стараясь изо всех сил сдержать слезы, я вновь и уже в последний раз посмотрела на Пашу. Тот продолжал молчать, разглядывая что-то на грязном снегу у себя под ногами. И с ужасом поняла, что ни малейшего слова в мою защиту и защиту нашего малыша он не скажет, полностью подчиняясь воле матери. Да и что он может мне сказать? «Катя, почему у тебя такой маленький живот? Да и по срокам не совпадает…» — сказал он мне незадолго до этого. «Потому что малыш находится в нижней тазовой части», — ответила я ему вполне спокойным голосом, с тем же ужасом не почувствовав в своем сердце ни капли ненависти к нему, которая должна была появиться априори. Обида — да, непонимание, тысяча вопросов, но не ненависть.
Быстро распрощавшись с Ниной Владимировной и не сказав ни слова прощания Павлику, начала звонить. Своей маме, говоря, что малыша буду воспитывать одна. Таньке, крича, что соглашаюсь на предложение ее мужа и в скором времени приеду в Германию. И Паше, чтобы задать те самые тысячу вопросов.
Моя мама была в своем репертуаре — заявила, что либо я договариваюсь с Ниной Владимировной, и ребенок рождается в полной семье, либо «разбираюсь со всем сама» — в одиночку, без поддержки родных. И я вдруг остро почувствовала, что такое, когда тебя бросают самые близкие люди, хоть и понимала, что мама так сказал в сердцах.
Таня, пытаясь перекричать плачущую дочь, заявила, что я самая настоящая идиотка, если решила выехать за границу только сейчас, когда меня зовут уже давно, едва стало известно о беременности. И Нина Владимировна становится причиной моего отъезда в Европу. «Пойми, Кать, эта женщина костьми ляжет, но никогда не позволит вам с Пашкой быть вместе, хоть ты ему целый детский садик роди!»
Паша не отвечал ни на звонки, ни на смс.
Приехала домой и тут же начала собирать чемодан, совершенно не заботясь о том, как я его повезу — большой, громоздкий, тяжелый. В косметичке лежит тест на беременность — тот самый, один из первых. Сохранила на память. Как там говорят? Первая фотография ребенка — две полоски. Вот точно…
— … Мать сказала, что ты эти полоски фломастером нарисовала.
В папке с документами — снимки УЗИ и результаты второстепенных обследований.
— … Мать сказала, что анализы — это всего лишь документ, а любой документ можно подделать.
— … Мать сказала, что с врачами ты договорилась, и они за деньги подтвердят, что ты беременна.
— … Мать посчитала, что у тебя по срокам не совпадает, и ребенок не от меня.
Каждый раз я молча проглатывала обиду и ждала, когда появится малыш — живое доказательство того, что я не обманываю.
Господи, как…? Как после подобных обвинений я должна относиться к этой женщине?
Сложила в чемодан джинсы. Позвонила Паше. «Телефон абонента выключен». Спортивные штаны. «Телефон абонента выключен». Летний сарафан. Теплый свитер. «Телефон абонента выключен». Любимая чашка вдребезги разлетелась о стену. Теперь осколки братской могилой лежали на полу. Легче не стало. Меня не пугала мысль о том, что я буду воспитывать сына одна в чужой стране. Меня пугала мысль больше никогда не увидеть любимого человека.
Я набирала до боли знакомые цифры раз пятьдесят, и на пятьдесят первый Паша соизволил ответить. Он сказал, что поругался с родителями, но я почему-то обрадовалась этому не совсем позитивному факту. Может, не так уж и сильно он зависим от матери?
Наверное, я все же не до конца тогда осознавала всю серьезность ситуации, в которой оказалась. Я боялась лишь одного — сойти с ума без Паши. А Нина Владимировна целенаправленно вела активную подрывную деятельность. Никого в этой жизни я не ненавижу так, как ее.
Вскоре случилась авария. Для меня она стала самым страшным событием в жизни. Пострашнее, чем для государства — атомная война.
Не знаю, есть ли взаимосвязь, но за день до этого я опять случайно столкнулась с матерью Павлику. Мы с однокурсницей решили встретиться и отметить женский день за какой-то мелодрамой в кинотеатре. И пока я ждала подругу, решила прогуляться по холлу кинотеатра. Гляжу — на диванчике сидит Нина Владимировна и в упор смотрит на меня.
Твою мать! Когда в своей жизни я успела так сильно накосячить, что мне так хронически не везет?
Очень хотелось развернуться и уйти. К черту и кино, и Машку, и тем более госпожу Васильеву, которую я меньше ожидала встретить — у нее там случайно топора наперевес нету? И что в кинотеатре делает? Тем более одна… Хотя, наверное, она со своим младшим сыном — вон сколько детворы под ногами бегает.
Но решила, что надо сделать еще одну попытку завоевать расположение Пашиной матери. Как-никак, она бабушка нашего будущего малыша и моя потенциальная свекровь. Конечно, попытка будет бесполезной, но с меня не убудет.
— Здрасьте, — на негнущихся ногах подошла я к ней.
— Катя? Что ты здесь делаешь?
— Я… это… подружку жду.
— У тебя все хорошо?
— Да.
Мне в скоростном режиме становилось не по себе.
— Вы знаете, я пойду. До свиданья.
— Постой! — остановила меня Нина Владимировна. — Ты ведь на пятом месяце. Уже знаешь пол ребенка?
— Знаю.
— И кто же у тебя будет?
Я не ослышалась? У меня? Не «у нас с Пашей», а именно «у меня»…