Выше ноги от земли

Саша вырвалась из-под простыни и убежала в кухню, где опять стала пить, проливая на грудь.
– Значит, не институт бесполезен? Это я бесполезна?
Как он не терпел эти моменты, когда любой шаг вел его в западню! Весь мир теперь, казалось Саше, ополчился против нее. А Илья не спешил становиться защитником и, значит, занимал сторону зла. Он все это знал, но играл свою роль. Нельзя было прервать разговор, она – ребенок, не он.
– Ты знаешь, что стоит взять себя в руки, и ты всего добьешься. Ты талантливая, умная…
– Взять в руки?!
Войдя в кухню и увидев, как она прячет заплаканное лицо и трясется мелкой дрожью, он на секунду поверил Сашиным словам, он действительно устал от бесконечных попыток вывести ее из ступора. Он устал от чувства вины перед ней, причину которого не мог отыскать. И сдавался всегда и во всем, признавая отступление единственно мудрым ходом.
– А что мы будем делать в Париже?
Она молчала, вздрагивая теперь лишь изредка. Илья развернул стул и сел напротив окна и ее силуэта, охваченного дневным светом.
– Пообещай мне, что в Париже ты не будешь грустить.
– Обещаю!
– Или хотя бы плакать.
– К-конечно…
– Или хотя бы будешь иногда радоваться… Смеяться.
Илья говорил все тише. Он засыпал, неуловимо сморенный тишиной потухшей ссоры.
Они поселились на улице Дюперре, в пяти домах от площади Пигаль. Апартаменты занимали последний этаж, и в мансардных окнах можно было разглядеть луковицу Сакре-Кёр. Она была видна всегда непрочно. Июль, предсказуемо жаркий и такой нежеланный в Париже, вдруг загудел дождем и ветром. И в этот июль они приехали налегке: небольшой чемоданчик с сорочками, тонкими платьями и балетками; из теплого был пиджачок и кашемировая водолазка, серая, как у всех француженок. А дождь сыпал не переставая, так что в первый свой вечер они считали капли на стекле и высматривали под низким небом мерклый купол базилики. Можно было выйти на балкончик, где помещалось полтора человека, – они помещались – и наблюдать пустую улицу, пустую баскетбольную площадку в колодце соседнего двора, решетки на витринах кальянных и гитарных магазинов, лакированные двери, прозрачную, как виделось с высоты, брусчатку и множество прочих мелочей, от которых розовела Сашина улыбка.
– Ну вот, ты улыбаешься!
– Я очень рада.
– Предлагаю промокнуть, но найти лучшее в округе крем-брюле.
– Только не сегодня, – застонала Саша. – Ты знаешь, как самолеты выматывают меня!
– Ты предлагаешь умереть от голода в первый же день? У меня уже кружится голова.
– Твоя голова кружится из-за страха высоты и от виски, которым ты накидался в полете.
– Я совсем не боюсь высоты.
– Да ну? А если я сделаю так?
Саша подтянулась на перилах и грудью перевалилась через них.
– Пожалуйста, опустись! – он обнял ее и отвлек от ограждения. – Пойдем в комнату, выпьем кофе. Я видел там кофемашину.
– И все-таки ты у меня ужасный трус, – сказала Саша, отряхивая влажные ладони. – Хотя это даже забавно. А?
Она вновь подалась вперед.
– Как знаешь. Я ухожу. Найду магазин или булочную, где дадут пожрать.
– Ну-ну, не злись!
Илья вернулся в сумрак комнаты, подошел к зеркалу и пригладил промокшие волосы. Сменил рубашку, выбрав черную, не тающую под дождем, пересчитал деньги в кошельке, подобрал к замку верный ключ. Он хлопнул дверью и сбежал по широкой прохладной лестнице. На улице он поднял голову и увидел Сашу.
– Купи вина! – крикнула она и послала сквозь дождь воздушный поцелуй. И следом, не успел он пройти пары шагов, окликнула: – Я с тобой! Подожди! Я с тобой!
Они перешли площадь, где не встретили никого, кроме парочки озадаченных туристов, прячущихся от дождя под навесом газетного киоска, поднялись выше до метро «Аббес» и сели в небольшом темном ресторанчике. Заказали бутылку вина, два салата с лососем и печеным картофелем. Саша легко объяснилась с официантом и даже отколола шутку, так что парень сразу оживился.
– Он сказал, что поменяет вино на то, которое нам действительно понравится, – перевела Саша.
 
Ее бесполезный институт впервые оказался кстати.
– Отлично. А то я уже начал думать, что вы договорились сбежать от меня.
– Да, он красавец.
– Мне нравится, когда ты такая.
– Какая?
– Игривая. Стоит тебя немного приревновать, и ты начинаешь светиться.
– А мне нравится тебя пугать! Ты так щуришься и раздуваешь ноздри, когда боишься! У тебя такой глупый вид, что ради него я готова каждый день выбрасываться из окна или убегать с официантом. А вот и вино!
Официант не дал попробовать, а сразу уверенно разлил вино по бокалам, потом наклонился над Сашей и промурлыкал что-то, вытягивая губы.
– Он предлагает взять к вину паштета.
– Пусть несет, что ему вздумается. Я тут, похоже, ничего не решаю.
– Он спрашивает, чем ты недоволен, – она звонко хихикнула.
– Скажи, что моя жена вьет из меня веревки.
Саша перевела. Все засмеялись.
– Он говорит, что тебе очень повезло с такой красавицей.
Саша поднесла бокал к губам и потянула носом. Она с удовольствием сделала несколько глотков.
– Спасибо тебе, – сказала она.
– Нет-нет, я не хочу, чтобы ты переходила на лирику.
– Правда, спасибо.
Илья кивнул. Он не разобрал вкуса вина, потому что действительно был очень голоден и устал от дороги. Он прикончил первый бокал и нашел на себе теплый взгляд Саши, положил свою ладонь на ее ладонь и легко похлопал. Он старался держаться все в том же шутливом образе, но, когда она поцеловала вдруг его руку и прижалась к ней щекой, он, будто зараженный нежностью, убрал волосы и поцеловал горячий висок.
– Excusez-moi! – прокряхтел официант.
И поставил на стол вместо их влюбленных голов две огромные миски салата.
Следующим днем, ближе к обеду, разбуженный частым стуком, Илья спустился с мансарды, где была устроена спальня, и раскрыл балконную дверь. Он быстро глянул вниз и сразу нашел причину шума – в соседнем дворе шла игра в баскетбол, потом он посмотрел на небо, глубокое и ясное, хорошее небо, улыбнулся с прищуром, как дремлющий кот, и вернулся к Саше. Илья стянул с ее плеч одеяло, и она недовольно простонала свое длинное печальное «ну-у-у?».
– Вставай-вставай… Там солнце, не поверишь!
– Кто там стучит?
– Какой-то мальчишка на баскетбольной площадке кидает мяч в корзину.
Саша вернула себе одеяло.
– И ты кинься в него чем-нибудь! А надежней было бы спуститься и прикончить его.
– Обязательно. Но ты просыпайся. Мы идем гулять.
Она зевнула, оглядела еще непривычное пространство.
– Голова…
– Болит?
– Наверное, акклиматизация.
– Это не акклиматизация, а похмелье. Лечится довольно просто.
– Тебе виднее, дорогой, ты у нас и врач, и пьяница.
– Поэтому как врач я прописываю тебе прогулки, а как пьяница – вино.
– Господи, какая я ленивая! – сказала Саша и повернулась на другой бок.
– Предлагаю устроить пикник на Марсовом поле.
– Не забудьте штопор, доктор.
– Когда бы мы ни вышли из дому, на улице всегда вечер, – сказал он с досадой и разложил на мокрой траве припасы: сэндвичи с сыром, ветчину, нарезанную так тонко, что из нее вышел весь вкус, две плитки молочного шоколада и бутылку вина, недешевого, купленного по совету учтивого продавца. Учтивость в Париже, уже понял Илья, выгодна всегда тому, кто учтив.
– Прекрасно. Ты предлагаешь просыпаться с петухами?
Он откупорил бутылку.
– Не лежать же мы приехали в Париж!
– Ты сегодня особенно занудлив. Мы просто отдыхаем. Расслабься или лучше сфоткай меня на фоне Эйфелевой башни!
Илья сделал несколько кадров.
– Придется встать, если не хочешь, чтобы на фотографии кроме тебя было полсотни незнакомцев.
Она огляделась. Вокруг них гнездились шумные стаи молодых людей. Как они могли испортить кадр? Все они казались симпатичными и юными. И все они пили вино, смеялись беззаботно и уверенно, и на фоне того смеха ее собственный образ представился безголосой угрюмой скульптуркой, слепленной некрасиво и непрочно, – мусор на пленке, брак. Она еще раз с тоскливой завистью посмотрела в сторону смеющихся негодяев и махнула Илье рукой, подзывая к столу.