Цикл романов "Анжелика" Компиляция. Книги 1-13" (СИ)

Два раба несли вслед за старухой большой тюк. В нем Анжелика обнаружила собственные платья, купленные на Мальте, и множество иных, добытых морским разбоем.
Чуть позже она уже сидела на хорошем месте на одном из сооруженных утром помостов, укрытом коврами, рядом с гигантом-негром, одетым по-королевски, истинным кудесником по части украшения своей персоны. Длинная тога из верблюжьей шерсти, затканная и вышитая по белому фону геометрическим орнаментом глубоких тонов с преобладанием красного, зеленого и черного, античными складками ниспадала с его широких плеч. Диковинное это одеяние, чудо строгости и вкуса, приоткрывалось спереди, позволяя увидеть красный кафтан, до горла застегнутый на множество мелких пуговок и украшенный золотым шитьем. Цвет его делал еще темнее голубоватую черноту лица, подчеркнутую шелковым белым тюрбаном, складки которого опускались до подбородка, а вверху в них была вплетена лента золотой парчи, охватывающая лоб наподобие диадемы. Перехватив зачарованный этим великолепием взгляд Анжелики, чернокожий встал и отвесил глубокий поклон. У него был орлиный семитский нос, легкая впалость щек оттеняла благородно очерченные скулы.
— Вам нравится мой плащ, не так ли? — спросил он.
Она вздрогнула, услышав его неуверенную французскую речь, но приятный, чуть высоковатый голос незнакомца успокоил молодую женщину.
— Да, — сказала она. — Он походит на стяг эпохи Крестовых походов.
Строгое лицо высокого негра сморщилось, и по узким губам пробежала улыбка. Он снова уселся на подушки, скрестив ноги по-турецки, и продолжал любезным тоном:
— Надеюсь, благородная дама извинит меня: уже много лет мне не случалось говорить по-французски. После безвременной смерти моего наставника, высокоученого и знаменитого иезуита, с коим Аллах скрестил мои пути ради просвещения моего ума… Мы предпочитаем французских христиан фанатикам-испанцам. Их ум ближе улыбчивой мудрости Аллаха… Вы упомянули о стяге крестоносцев, говоря о моей скромной джеллабе? Ее соткала на Верхнем Ниле, в Судане, почтенная моя матушка. Первую нить на основу она натянула через восемь дней после моего рождения, принявшись за плащ, который мне надлежало надеть к совершеннолетию. А эти рисунки известны суданским женщинам с отдаленных времен. Видно, ваши крестоносцы скопировали их для своих знамен, восхитившись их совершенством.
Анжелика склонила голову. Она не чувствовала себя в состоянии пускаться в рассуждения о природе западных и восточных вышивок, однако персона чернокожего эрудита вызвала ее интерес. Он не был ни красив, ни уродлив. Его прямой и мягкий взгляд был исполнен глубокой мудрости и не лишенной лукавства доброжелательности. Желая снискать его расположение, она похвалила его французскую речь.
— Я не отказывал себе в удовольствии разговаривать с французами, — изрек он. — Это приятные и не кичливые люди, если не считать того недостатка, что они — христиане.
Анжелика отвечала осторожно: христиане убеждены, что неверные — иудеи или мусульмане — имеют тоже большой изъян: они не христиане. Но она — женщина, и знание религиозных тонкостей не является сильной ее стороной.
Кудесник одобрил выказанную ею скромность. Божественная премудрость, заметил он, и впрямь не та область, где хрупкий женский ум чувствует себя вполне твердо.
— Помыслы мои были обращены к священному сану, но Аллах распорядился иначе. В мои руки вверено стадо, которое труднее пасти, нежели баранов, с какими я имел дело в детстве.
— Так вы пастух?
— Да, моя прекрасная Фирюза.
Анжелика вздрогнула. Неужели этот чернокожий обладает даром прозрения? Как мог он знать, что один персидский принц уже называл ее Фирюзой из-за бирюзового цвета ее глаз? Это воспоминание возродило в памяти Версаль, ревность короля к персидскому шаху и напомнило ей о пропасти, отделяющей ее от столь еще близкого прошлого. А сколько рабов из тех, кто сейчас толпился на пристани, тоже могли сравнить свое былое и нынешнее состояние? Меж тем белая и рыжая толпа с крапинами черных голов волновалась, как море под жарким небом, а впереди бледной линией выстроились пленники в цепях и лохмотьях. Народ был всюду: теснился за зубцами башен, на крышах домов.
 
Вдруг наступила тишина. Толстый грушевидный мавр в роскошном одеянии, кряхтя, выкарабкался из носилок и разместился на помосте. Его сопровождали двое в некоем подобии красных саванов, перевязанных длинным черным шнуром.
— Это его высочество алжирский дей, — шепнул, дружески склонившись к Анжелике, чернокожий. — Он родственник константинопольского султана и обладает привилегией иметь в своей охране двоих «серальских немых» из знаменитой когорты удушителей.
— Что значит «удушителей»? Что они делают?
— Они удушают, — слегка улыбнувшись, ответил негр, — и в этом — смысл их существования.
— А кто их жертвы?
— Это никому не известно, поскольку они немы. У них вырван язык. Весьма полезные служители. У моего господина есть подобные.
Анжелика подумала, что перед ней, вероятно, крупный берберийский дипломат, может — посланник Судана. Дей почтительно приветствовал его, и Меццо-Морте поступил так же. Он приложил руку к тюрбану, появившись на подмостках впереди Сали Хасан-паши, коего такая наглость явственно привела в бешенство.
Три повелителя Алжира устроились посреди скопления турок-янычаров, надсмотрщиков и своих подчиненных.
Внезапно по толпе пронесся как вихрь, единый крик. Взгляды обратились к краю бухты, куда высадился эскорт турецких всадников. Впереди шла кучка турок, более всего похожих на носильщиков — с обнаженным торсом и голыми ногами, в красных беретах на бритых головах. Они окружали христианина-пленника. Тот был наг и в цепях.
Страшная догадка потрясла все существо Анжелики. Несмотря на отдаленность, она была уверена, что узнала в жалком страдальце барона фон Нессельхуда, адмирала Мальтийского ордена.
У причала большой каик взял на борт заключенного, четырех его тюремщиков, турок эскорта и еще двух галерников со связками веревок. Каик направился к двум понтонам, стоявшим в центре бухты, и всех высадили на них.
Одновременно с этим четыре галеры отделились от стоявшей на якорях флотилии и, медленно скользя, подошли к понтонам, как акулы, подстерегающие добычу. И тут Анжелика вспомнила слова, однажды брошенные немецким рыцарем: «Меццо-Морте поклялся разорвать меня на части четырьмя галерами». И еще: «Вспомните, брат мой, что воистину достойна рыцаря лишь мученическая смерть!»
Эти слова показались вдруг ослепительно ясными. Так же, как и тирада Меццо-Морте: «Я скоро покажу вам, как обхожусь со своими врагами».
Она обратила взгляд на вероотступника. Тот не сводил с нее глаз, в которых светилось дьявольское удовлетворение. Это для нее были уготованы пытка и смерть человека, уважаемого не только ею, но и всем христианским миром. Она застыла, убеждая себя, что не даст неверным повода позабавиться еще одним приятным зрелищем. Хотелось завопить от ужаса и броситься бежать, но Анжелика знала: ей не дадут сделать и шагу, а место, где она сидит, было выбрано так, чтобы ни одна подробность казни не могла ускользнуть от нее.
Путем сложного, но безукоризненно выполненного маневра четыре галеры расположились по кругу кормами к понтонам и застыли в трех десятках локтей от них. Барона фон Нессельхуда подвесили, словно марионетку, в середине перекладины. Веревка от нее была продернута через кожаный пояс, а от запястий и лодыжек, как тяжи паутины, протянулись канаты к каждой из четырех галер.
У зрителей в едином истерическом порыве перехватило дыхание, и все застыли под круглыми глазницами торчащих из крепости пушек.
— Ла Илла иль Алла!
Пронзительный визг вознесся к огнедышащему небу. Анжелика закрыла лицо руками. Женщины и дети вопили, в такт похлопывая руками себя по рту, и их голоса, казалось, дырявили воздух, ввинчивались в уши.
— Как хор цикад в аду, — произнес голос негра — волхва и кудесника. Он улыбался.
Безумие охватило присутствующих. Все повскакали с мест. Ведь пытка была еще и соревнованием: награда ждала ту галеру, которой первой удастся оторвать руку или ногу несчастного.