Все, что блестит

Впрочем, Роберт никогда не давал понять, что хотел бы изменить сложившуюся ситуацию. Она была единственным членом его семьи, дочерью, если не от плоти, то от сердца; он обучал ее, направлял и работал, устраивая свои финансовые дела таким образом, чтобы те никогда не смогли выйти из-под ее контроля. И он безоговорочно доверял ей.
Просто в этом мире они были двумя одинокими людьми, которые нашли друг друга. Она — сирота, выросшая в приюте, не получавшая в достаточной мере хоть какой-то любви, он — старик, чья первая жена давно умерла, и который остался без семьи в последние годы своей жизни. Он дал приют недоверчивой юной девушке и окружил ее всевозможными удобствами, всячески защитил ее, даже женился на ней ради того, чтобы она никогда больше ни в чем не нуждалась. Джессика, в свою очередь, чувствовала прилив любви к ласковому пожилому человеку, который дал ей так много и просил так мало взамен. А он любил ее за то, что она принесла юность, красоту и звонкий смех, скрасившие последние годы его жизни, и взамен направлял и развивал ее живой ум с любящей снисходительностью родного отца.
Пока Роберт был жив, недостаток в друзьях не тревожил ее, хотя она и страдала от оскорблений, которыми ее осыпали. У них было несколько настоящих друзей — таких, как Чарльз, — и этого было достаточно. Но теперь Роберт покинул ее, и она жила одна, и ядовитые уколы, которые она до сих пор получала, терзали ее, причиняя боль и не давая спать по ночам. Большинство женщин отказывались разговаривать с ней, а мужчины действовали так, будто она была неплохой добычей, и того факта, что она вела себя сдержанно, очевидно, было недостаточно, чтобы изменить их мнение о ней. Думая об этом сейчас, она осознала, что, кроме Чарльза и Салли, у нее нет друзей. Даже Джоэл, муж Салли, был немного скован с нею, и она знала, что он осуждал ее. Лишь когда вечерние тени накрыли комнату, она очнулась от своего удрученного состояния, в котором пребывала, сидя на софе; она медленно поднялась наверх и встала под душ. Джессика чувствовала себя опустошенной, полностью лишенной сил, и долго стояла под колючими брызгами, пока не потекла горячая вода, затем она вышла, вытерлась полотенцем и натянула пару старых джинсов и рубашку. Вяло расчесав волосы, она оставила их свободно рассыпавшимися по плечам, как всегда, когда была дома. Джессика чувствовала потребность в более строгой прическе, благодаря которой выглядела взрослее, только когда собиралась куда-то идти, но сегодня она планировала остаться дома. Словно раненное животное, она хотела лишь забиться в темный угол и зализать свои раны.
Когда она вошла на кухню, то увидела, что Саманта беспокойно вертится в своей корзине. Нахмурившись, Джессика наблюдала, как собака резко изогнулась, тихо заскулив от боли, и легла. Джессика подошла и погладила шелковистую черную голову.
— Так, похоже, сегодня та самая ночь, девочка! И как раз вовремя. Если я правильно помню, именно в субботу ты сбежала от меня и ввязалась в это, так что, теперь пора расплачиваться за совершенное.
Саманту не заботила философия, хотя она нежно лизнула поглаживающую ее руку. Затем собака опустила голову и опять начала тонко поскуливать.
Джессика осталась на кухне вместе с Самантой, и, поскольку время шло, а щенки не появлялись, она начала волноваться, так как Саманта, по-видимому, оказалась в бедственном положении. Неужели что-то пошло не так? Джессика понятия не имела, какого четвероногого Ромео повстречала Саманта. Возможно ли, что она слюбилась с представителем более крупной породы, и теперь щенки оказались слишком большими, чтобы родиться? Ну конечно, ведь маленькая черная собачка выглядела слишком раздувшейся.
Она позвонила Салли, своей соседке по дому, но к телефону никто не подходил, и она повесила трубку. Соседей не было дома. Закусив в нерешительности губу, Джессика взяла телефонный справочник и начала искать номер ветеринара. Она не знала, можно ли перевозить Саманту во время родов, но, возможно, ветеринара можно вызвать на дом. Она нашла номер и потянулась к телефону, но, едва она его коснулась, как аппарат зазвонил. Испуганно вскрикнув, Джессика отскочила назад, потом схватила трубку:
 
— Миссис Стэнтон.
— Это Николас Константинос.
Ну конечно, подумала она в смятении. У кого еще такой глубокий голос?
— Что вы хотите? — спросила она.
— У нас есть незаконченное дело… — начал он.
— Оно и останется незаконченным, — перебила она. — Моя собака щенится, и я не могу с вами разговаривать. До свидания, мистер Константинос.
Она положила трубку и, подождав секунду, сняла ее снова. Услышав гудок, она опять взглянула на номер ветеринара, а затем начала набирать.
Полчаса спустя Джессика плакала от отчаяния. Она не смогла дозвониться до своего ветеринара, равно как и до любого другого, возможно, потому что это был субботний вечер. Она была уверена, что Саманта умрет. Собака скулила от боли, извиваясь и вздрагивая от сильных мышечных сокращений. Джессика чувствовала себя ужасно беспомощной, и от переполнявшего ее горя по щекам текли слезы.
Когда раздался звонок в дверь, она поспешила открыть, радуясь любой компании, даже если звонивший ничего не знал о собаках. Может, это Чарльз, который всегда был так спокоен, хотя пользы от него никакой, как и от нее. Она резко распахнула дверь, и Николас Константинос вошел в дом так, словно тот принадлежал ему, и закрыл за собой дверь. Затем он повернулся к ней, и она мельком увидела мрачное, рассерженное лицо, прежде чем выражение его резко изменилось. Он окинул взглядом ее затянутую в джинсы фигуру, гриву волос и залитое слезами лицо, выглядя при этом недоверчиво, словно не верил, что это действительно она.
— Что случилось? — спросил он, доставая носовой платок и протягивая ей.
Не задумываясь, Джессика взяла его и вытерла щеки.
— Эт… это моя собака, — с трудом выдавила она, с усилием сглатывая снова подступающие к глазам слезы. — Я не думаю, что она сможет ощениться, а я не могу дозвониться до ветеринара…
Он нахмурился.
— Ваша собака действительно щенится?
Вместо ответа она разразилась новым потоком слез, вытирая лицо носовым платком. Ее плечи вздрагивали от рыданий, а через мгновение она почувствовала руки, скользнувшие ей на талию.
— Не плачьте, — пробормотал Константинос. — Где она? Возможно, я смогу помочь.
Ну, конечно, почему бы и нет? Она должна была об этом догадаться, ведь каждому известно, что миллиардеры прошли подготовку в области животноводства, истерично твердила она себе, ведя гостя на кухню.
Тем не менее, несмотря на нелепость ситуации, Николас Константинос снял пиджак и бросил его на спинку стула, вынул золотые запонки из манжет и сунул их в карман брюк, затем закатал рукава своей белой шелковой рубашки. Он присел на корточки около подстилки Саманты, и Джессика опустилась на колени рядом с ним, потому что Саманта была склонна к раздражительности с незнакомцами, даже пребывая в более хорошем расположении духа. Но собака и не думала огрызаться на него, только с мольбой смотрела слезящимися глазами, пока он осторожно водил руками поверх ее раздутого тела, осматривая ее. Закончив, он легонько погладил голову Саманты и ласково прошептал ей несколько слов по-гречески, а потом повернулся к Джессике и ободряюще улыбнулся.
— Кажется, все в порядке. Мы вот-вот увидим первого щенка.
— Правда? — вскинулась Джессика, ее волнение усиливалось, по мере того, как страхи проходили. — Саманта в порядке?
— Да, вы довели себя до слез совершенно напрасно. Разве у нее раньше не было щенков?
Джессика уныло покачала головой:
— Прежде я всегда удерживала ее. Но на этот раз ей удалось убежать от меня и… ну, вы знаете, как это происходит.
— Мммм, да, я знаю, как это происходит, — мягко поддразнил ее он. Его черные глаза пробежали по ее стройному телу, давая понять, что он подразумевал кое-что еще. Он был мужчиной и смотрел на нее, как на женщину, и инстинктивно она избегала думать о нем, как о мужчине.