Весь Клайв Баркер в одном томе. Компиляция (СИ)

— Мне очень жаль, — искренне сказал он своему преследователю.
Голос, который отозвался ему, был мягче, чем он ожидал.
— Это не твоя вина.
— Нет, — сказал Бурджесс, черпая уверенность в этом сочувственном тоне. — Это была ошибка, и я продолжу. Я недоучел Киндермана.
— Это была ошибка. Мы все их совершаем, — сказал Ад. — Но в следующее столетие мы вновь попробуем. Демократия все же новый культ, она еще не потеряла своего первоначального блеска. Мы дадим им еще столетие, и тогда возьмем лучших из них.
— Да.
— Но ты…
— Я знаю.
— Никакой силы для тебя, Грегори.
— Нет.
— Это еще не конец мира. Погляди на меня.
— Не сейчас, если вы не возражаете.
Бурджесс все еще шел, один аккуратный шаг за другим. Спокойнее, смотри на это рационально.
— Посмотри на меня, пожалуйста, — позвал Ад.
— Позже, сэр.
— Я ведь только прошу тебя поглядеть на меня. Такой маленький знак внимания будет хорошо оценен.
— Обязательно. В самом деле, обязательно. Позже.
Здесь коридор разделялся. Бурджесс выбрал тот из них, который шел по левую руку. Он подумал, что это слишком символично. Это оказался тупик.
Бурджесс стоял, упершись взглядом в стену. Холодный воздух обволакивал его, а обрубки больших пальцев болели.
Он снял перчатки и изо всех сил пососал их.
— Погляди на меня. Повернись и погляди на меня, — сказал любезный голос.
Что ему делать теперь? Вернуться назад в коридор и найти другой путь — вот самое лучшее. Ему просто нужно ходить вот так, кругами, пока он не найдет для своего преследователя достаточно аргументов, чтобы тот оставил его в живых.
И, пока он стоял там, перебирая возможные решения, он почувствовал режущую боль в шее.
— Погляди на меня, — вновь сказал голос.
И горло его сжалось. Затем, странно отозвавшись в его голове, раздался звук кости, трущейся о кость. Ощущение было такое, словно в основание его черепа проникло лезвие ножа.
— Погляди на меня, — сказал Ад еще один, последний раз, и голова Бурджесса повернулась. Не тело. То стояло, отвернувшись к тупику, к его слепой стене.
Но голова его медленно поворачивалась на своей хрупкой оси, невзирая на здравый смысл и анатомию. Бурджесс кашлянул, когда его гортань подобно сырой веревке обкрутилась вокруг самой себя, его позвонок рассыпался, хрящи распались. Глаза его кровоточили, в ушах взорвался гул, и он умер, глядя на это хладное лицо.
— Я же сказал тебе, погляди на меня! — сказал Ад и пошел своим горьким путем, оставив тело стоять в тупике до тех пор, когда демократы, перебрасываясь словами, не натолкнутся на эту загадку в коридоре Вестминстерского дворца.
  
Ее последняя воля
 
Боже, — подумала она, — разве это жизнь! День — приходит, день уходит. Скука, нудная работа, раздражение.
Боже мой, — молилась она, — выпусти меня, освободи меня, распни, будь на то твоя воля, но выведи меня из моей малости.
Но вместо благословенной безболезненной кончины, одним тоскливым днем в конце марта, она вынула лезвие из бритвы Бена, заперлась в ванной и перерезала себе запястья.
Сквозь гул в ушах она, в полуобмороке, слышала Бена за дверью ванной:
— Дорогая, с тобой все в порядке?
Убирайся, — подумала, что сказала, она.
— Сегодня я вернулся раньше, золотко.
Пожалуйста, уходи.
Это усилие выговорить заставило ее упасть с унитаза на белый кафельный пол, на котором уже собирались лужицы ее крови.
— Дорогая?
Уйди.
— Дорогая?
Прочь!
— С тобой все в порядке?
Теперь он скребся в дверь, крыса. Неужели он не понимает, что она не откроет ее, не сможет открыть.
— Ответь мне, Джеки.
Она застонала. Она не могла заставить себя замолчать. Боль, против ее ожиданий, не была такой уж страшной, но было неприятное ощущение, словно ее ударили по голове. Все же он не успеет перехватить ее вовремя, уже нет. Даже если он выбьет двери.
Он выбил двери.
Она поглядела на него сквозь воздух, так густо насыщенный смертью, что, казалось, его можно было резать.
 
Слишком поздно, — подумала, что сказала, она.
Однако нет.
О, Боже, — подумала она, — это не самоубийство. Я не умерла.
Доктор, которого Бен пригласил, оказался слишком искусным. «Все самое лучшее, обещал он, самое лучшее для моей Джеки».
— Ерунда, — заверял ее доктор, — небольшая починка, и мы все уладим.
Почему бы ему не оставить меня в покое, — подумала она. — Ему же наплевать. Он же не знает, на что это все похоже.
— Имел я дело с этими женскими проблемами, — уверял ее доктор, прямо-таки источая профессиональное дружелюбие. — В определенном возрасте они носят характер какой-то эпидемии.
Ей едва исполнилось тридцать. Что он пытается ей сказать? Что у нее преждевременный климакс?
— Депрессия, частичный или полный уход в себя, невроз какого угодно вида и размера. Вы не одна, поверьте мне.
О нет, я одна, — подумала она. — Я здесь, в моей голове, сама по себе, и вы понятия не имеете, на что это похоже.
— Мы приведем вас в порядок прежде, чем ягненок чихнет.
Я ягненок, так что ли? Он что, думает, что я — ягненок?
Он задумчиво глянул на убранный в рамку диплом, висевший на стене, потом на свои наманикюренные ногти, потом на ручки и блокнот на столе. Но на Жаклин он не смотрел. На что угодно, но не на Жаклин.
— Я знаю, — говорил он теперь, — о чем вы думали и как это было болезненно. У женщин есть определенные потребности. Если они не встречают понимания…
Что ты знаешь насчет женских потребностей? Ты ведь не женщина, — подумала, что подумала она.
— Что? — спросил он.
Она что, сказала это вслух? Она покачала головой, отказываясь от своих слов.
Он продолжал, вновь попав в свой ритм:
— Я вовсе не собираюсь прогонять вас через бесконечные терапевтические процедуры. Вы ведь не хотите этого, верно? Вы просто хотите небольшой поддержки и чего-нибудь, что помогло бы вам спать по ночам.
Теперь он ее здорово раздражал. Его снисходительность была огромна, бездонна. Всезнающий, всевидящий Отче — именно этот спектакль он и разыгрывал. Так, словно он был благословен каким-то чудесным зрением, проникающим в самую суть женской души.
— Разумеется, в прошлом я пытался проводить терапевтические курсы со своими пациентами. Но, сугубо между нами…
Он слегка похлопал ее по руке. Отеческая ладонь на тыльной стороне ее ладони. Вероятно, предполагалось, что она смягчится, обретет уверенность, может быть, даже расслабится.
— …между нами, это всего лишь разговоры. Бесконечные разговоры. Ну, честно, какая от них польза? У нас у всех проблемы. Вы ведь не можете избавиться от них, просто высказавшись, верно?
Ты — не женщина. Ты не выглядишь как женщина, ты не чувствуешь себя как женщина.
— Вы что-то сказали?
Она покачала головой.
— Я подумал, вы что-то сказали. Пожалуйста, не стесняйтесь, будьте со мной откровенны.
Она не ответила, и, казалось, он устал притворяться лучшим другом. Он встал и подошел к окну.
— Думаю, самым лучшим для вас будет…
Он стоял против света, затемняя комнату, заслоняя вид на вишневые деревья, растущие на лужайке перед окном. Она глядела на его широкие плечи, на узкие бедра. Прекрасный образчик мужчины, как назвал его Бен. Не создан для того, чтобы вынашивать детей. Такие как он созданы для того, чтобы переделать мир. А если не мир, то чей-то разум тоже подойдет.
— Думаю, самым лучшим для вас будет…
Что он там знает со своими бедрами, со своими плечами? Он слишком уж мужчина, чтобы понять в ней хоть что-нибудь.
— Думаю, самым лучшим для вас будет курс успокаивающих препаратов…
Теперь ее взгляд остановился на его запястьях.
— …и отдых.
Ее разум сконцентрировался на теле, скрытом под одеждой. Мышцы, кости и кровь под эластичной кожей, она рисовала его себе со всех сторон, оценивая, прикидывая его мощь и сопротивляемость, потом покончила с этим. Она подумала: