Аспект белее смерти (СИ)

Дальше тропинка потянулась вдоль ограды, по ней я и вышел к дороге с засыпанными гравием и кирпичным крошевом ямами. У калитки на ходулях вышагивал привратник в бриджах, распахнутой ливрее на голое тело и мятом цилиндре. Лицо его было разрисовано белой краской под череп, и выглядел слуга Барона весьма жутенько, но приблудного босяка не шуганул. Всего лишь чиркнул поперёк горла ногтем большого пальца и высунул набок язык.
Я намёк понял и поспешил прочь.
  
Глава 7
 
3−2
Колокольный звон нагнал на полпути к Гнилому дому. Перво-наперво в уличный шум вплёлся какой-то странный вибрирующий отзвук, вплёлся и сразу пропал, чтобы миг спустя вернуться куда более чётким и громким. Тягучий перезвон церковных колоколов быстро усилился, окружил и стал накатывать решительно со всех сторон. Застигнутые им прохожие замедлили шаг, телеги остановились, свары стихли, перестали драть глотки зазывалы и торговаться с покупателями продавцы. Но — минута, другая, и всё вернулось на круги своя, разве что степенности в жизни горожан заметно поубавилось, прорезалась явная суета.
Да оно и понятно: близился небесный прилив, не успеешь наведаться в церковь и десяток горячих отхватишь всенепременно. Ну или штраф в пяток целковых впаяют, что для иной публики даже больней. И это только за первый раз, злостных нарушителей и на каторгу отправить могли.
Ближайшей к Гнилому дому была церковь Чарослова Бесталанного, я обулся и заторопился туда, желая успеть до наплыва добропорядочных обывателей, которым требовалось разобраться с неотложными делами и собрать домочадцев. Идти было всего ничего, поэтому оказался на месте задолго до начала вечернего столпотворения: у ворот разве что в две шеренги местные побирушки выстроиться успели, даже хвост очереди на улицу покуда не высовывался, всем хватало места во дворе.
Пятачок перед воротами раскис после дождя, а мне месить грязь нисколько не хотелось — чай, не босиком, а в ботинках, поэтому как вынырнул из переулочка, так сразу и отодвинул в сторону доску, чтобы протиснуться в известную каждому окрестному мальцу дыру. Народу на церковном дворе собралось не так уж и мало, обнаружилась там и наша мелюзга, которой что-то вещал приблудыш Яр.
Плакса указала на меня, Рыжуля обернулась и с улыбкой помахала рукой. Я зашагал мимо свечной лавки, тут-то от ворот и послышался оклик:
— Эй, ты!
Имени не прозвучало, но каждый босяк сразу понимает, когда зовут именно его. Непонятливые на улице не задерживаются — их удел работные дома или каторга, а то и общая могила. Я был не из таких, внутри так и ёкнуло. Но виду не подал, с шага не сбился и не оглянулся, как шёл, так и продолжил идти. Только теперь уже не к мелюзге, а к входу в церковь. Там не достанут. Не все смогут достать — так уж точно.
— Стоять, кому сказано! — гаркнули теперь уже во всю глотку.
Люди начали оборачиваться, я же и ухом не повёл. Я — не «эй, ты», я — Серый. Отозвался бы даже на Худого, а вот так — нет, нет и нет. Иду.
Сзади накатило ощущение смертельной опасности, аж проморозило всего. Ещё — стремительные шлепки по грязи и шумное дыхание.
— Серый, шухер! — завопил Хрип. — Тикай!
О, я бы припустил, и ещё как! Но в самый первый миг остановил страх потерять лицо, а дальше понял, что заскочить в церковь попросту не успею. Догонят и порвут!
Я развернулся и скрестил на груди руки. Не от такой уж уверенности в себе скрестил, а чтобы уберечь их от укусов, ведь нагоняли меня два короткошерстных бойцовых пса с обрезанными ушами и обрубками хвостов. Мощные головы со страшенными пастями, испещрённая шрамами шкура, ошейники с длинными железными шипами и… глаза!
Глаза определённо не принадлежали простым животным, они вроде как даже светились, и какое-то наитие подсказало, что в собачьих телах заточены бестелесные твари с той стороны.
Пропади я пропадом, если это не так!
И захотел бы — не смог с места сдвинуться, ровно в соляной столп обратился. А ещё сообразил: не кинутся. Только не посреди церковного двора, только не на всеобщем обозрении, только не когда я стою, а не пытаюсь удрать.
 
И да — замерли в паре шагов, ощерились, изготовились к прыжку, но не более того.
Хозяином псов оказался мужчина средних лет, в котелке, неброском плаще и кожаных сапогах. Был он чуть выше среднего роста, с вытянутым лицом без усов и бороды. Улыбка его не понравилась чрезвычайно — верхняя губа приподнималась, открывая неровные зубы. То не улыбка, а оскал.
Шёл дядька от ворот безо всякой спешки, и я не стал молча дожидаться его, потребовал:
— Шавок убери!
Тон незнакомцу определённо по душе не пришёлся, и он недобро ухмыльнулся.
— А то что?
— А то отец настоятель спросит, кто запустил этих тварей на церковный двор!
Непонятный тип зло прищурился, и тут же псы перестали рычать, развернулись и потрусили за ворота, хоть мужик не свистнул и не прищёлкнул пальцами, ничего не сказал даже. У меня по спине побежали мурашки, и совсем уж не по себе стало, когда незнакомец будто между делом распахнул свой серый плащ. Оружейный ремень оттягивали кобура с револьвером и стянутая медными кольцами дубинка, а на цепочке покачивалась бляха охотников на воров. Начавшие было окружать нас зеваки разом подались назад.
Во рту моментально пересохло, в голове болезненно застучали отзвуки пульса.
Охотник на воров, провалиться мне на этом месте!
Неужто рассаженный витраж аукнулся⁈ Меня ж за него в долговой тюрьме сгноят!
Но я тут же вспомнил о заначке и вновь обрёл душевное спокойствие. Откуплюсь!
И это ещё если придётся! Пусть Заречная сторона и не была совсем уж беззаконным местом вроде Ямы, безбоязненно наведывались сюда лишь Савва, Двупалый и Седой, в подручных у которого ходил костолом по кличке Людоед. Эта троица работала по заказам церковников, Черноводской торговой компании и управы, а потому стояла наособицу от остальных охотников на воров, которым приходилось либо обстряпывать свои делишки через Барона и после делиться с ним наградой за возвращённые владельцам краденые вещи, либо действовать на свой страх и риск.
Этот, как видно, решил рискнуть.
— Ты с Гнилого дома? — спросил охотник на воров.
— Ну и? — буркнул я, не полагая нужным быть хоть сколько-нибудь вежливым, но и границ дозволенного не переходя.
Невозмутимость охотника дала трещину, и его рука чуть дрогнула. Явно собирался отвесить зарвавшемуся босяку оплеуху, но в самый последний момент сдержался. Одно дело поучить вежливости сопляка на улице, и совсем другое — затеять драку на церковном дворе. Бляхи за такое он, положим, не лишится, а вот штраф выписать или накляузничать в управу могут запросто. И самое главное — своего тогда не добьётся. Не получится после этого разговора. Никак не получится.
— Есть у вас малец лет двенадцати — рыжий, курносый и рябой? — продолжил расспросы охотник на воров.
Он точно ожидал, что я начну отнекиваться, но не тут-то было.
— Ещё и щербатый, поди? — уточнил я, а после усмехнулся. — Так себе приметы, у нас половина таких.
Послышались смешки, тусклые глаза охотника на воров укололи недобрым взглядом, и он выложил свой козырь:
— У него ожог на левой щеке и на шее.
Я кивнул. Понял не только, кого ищет этот неприятный тип, но и то, что он отнюдь не просто так караулил у церковных ворот именно меня. Врать нельзя. Загонят в угол, выйдет боком.
— Пыжик это, — сказал я. — Рыжий, курносый, щербатый. С ожогом. Точно он.
Теперь зеваки заворчали и зароптали. Оно и понятно: своих сдавать последнее дело, за такое и перо под рёбра заполучить недолго. Мой собеседник честного ответа не ожидал, поэтому спросил лишь после отчётливой заминки:
— Где он?
— Сам ищи! Я босяков выслеживать не нанимался.
— И как это понимать? — В вопросе прозвучала неприкрытая угроза.
— Откололся он, — пояснил я. — Руку в общак запустил и ноги сделал.