История рода Олексиных (сборник)

— А почему вы, Руфин Иванович, тогда, на дуэли, с шестнадцати шагов потребовали обмена выстрелами?
— Что, сурово слишком?
— Сурово, — говорю.
— Проверить их решился, хоть и жестокой могла стать проверка. Но возмущен был, до крайности возмущен. Благородное выяснение отношений в балаган превратили, изо всех сил стараясь друг в друга не попасть. Ну, коли жалеете друг друга или вообще крови избегаете, так принесите взаимные извинения, и дело с концом. Зачем же публичная комедия сия?
— А коли бы пролилась кровь с шестнадцати-то шагов?
— Натура моя половинчатости не выносит, патриций. И очень я тогда, признаться, рассердился. И решил, помнится, настоящую проверку господам дуэлянтам учинить, подозревая, впрочем, что они и с двух шагов промахнуться готовы.
— Возможно, вы правы, — говорю.
Тепло мы с ним распрощались, и я ушел.
Пока до мазанки своей добрался, уже окончательно стемнело. Смутно вижу — вроде лошадь оседланная, а всадника что-то незаметно. Насторожился, шагнул…
Фигура от мазанки отделилась:
— Александр? Это Раевский. Где ты шляешься, когда нужен мне позарез?
— А что случилось, майор?
— Урсула взяли. Прямо в дубравах его…
…Дописал до этого места, уморился, признаться. Только «Записки» эти припрятать успел — матушка на пороге.
— Нежданный гость к тебе, Сашенька.
И входит — Пушкин. Бросился я к нему, обнял.
— Александр Сергеевич! Какими судьбами?
— Твоими, Сашка. — Расцеловались мы. — Как узнал, что тебя едва на дуэли не убили, так и приехал.
Осунувшийся, почерневший даже. И глаза напряженные. Таким и запомнил его: не пришлось нам больше свидеться…
Но мы с ним тогда часок славно посидели, Кишинев вспоминая. А потом он заторопился — путь-то неблизкий — и достает из кармана несколько не по-пушкински аккуратно сложенных листов.
— Надумал тебе подарить, Сашка. Но, извини, с условием, что не только вслух посторонним читать не будешь, но и спрячешь подальше. Это — «Андрей Шенье» со всеми строфами, полностью. Цензура сорок четыре стиха выбросила от «Приветствую тебя, мое светило!» до «Так буря мрачная минет!». Сорок четыре стиха четырьмя строками точек в печати заменили. Ну, а я подумал и решил тебе полный авторский экземпляр преподнести…
(Приписка на полях: …Рассудил я, любезные мои, что обязан включить в сей жизненный отчет свой полный список «Андрея Шенье», поскольку переплелся он с судьбою моею весьма причудливым и странным образом.)
АНДРЕЙ ШЕНЬЕ
Посвящено Н. Н. Раевскому
Ainsi, trist et captif, ma lyre toutefois S'eveillait…
(Так, когда я был печален и в заключении, моя лира все же пробуждалась…)
 
 
Меж тем как изумленный мир
 
На урну Байрона взирает,
 
И хору европейских лир
 
Близ Данте тень его внимает,
 
 
 
 
Зовет меня другая тень,
 
Давно без песен, без рыданий
 
С кровавой плахи в дни страданий
 
Сошедшая в могильну сень.
 
 
 
 
Певцу любви, дубрав и мира
 
Несу надгробные цветы.
 
Звучит незнаемая лира.
 
Пою. Мне внемлет он и ты.
 
 
 
 
Подъялась вновь усталая секира
 
И жертву новую зовет.
 
Певец готов; задумчивая лира
 
В последний раз ему поет.
 
 
 
 
Заутра казнь, привычный пир народу:
 
Но лира юного певца
 
О чем поет? Поет она свободу:
 
Не изменилась до конца!
 
 
 
 
«Приветствую тебя, мое светило!
 
Я славил твой небесный лик,
 
Когда он искрою возник,
 
Когда ты в буре восходило.
 
Я славил твой священный гром,
 
 
 
 
Когда он разметал позорную твердыню
 
И власти древнюю гордыню
 
Развеял пеплом и стыдом;
 
Я зрел твоих сынов гражданскую отвагу,
 
Я слышал братский их обет,
 
Великодушную присягу
 
И самовластию бестрепетный ответ.
 
Я зрел, как их могущи волны
 
Всё ниспровергли, увлекли,
 
И пламенный трибун предрек, восторга полный,
 
Перерождение земли.
 
Уже сиял твой мудрый гений,
 
Уже в бессмертный Пантеон
 
Святых изгнанников входили славны тени,
 
От пелены предрассуждений
 
Разоблачался ветхий трон;
 
Оковы падали. Закон,
 
На вольность опершись, провозглашал равенство,
 
И мы воскликнули: Блаженство!
 
О горе! о безумный сон!
 
Где вольность и закон? Над нами
 
Единый властвует топор.
 
Мы свергнули царей. Убийцу с палачами
 
Избрали мы в цари. О ужас! о позор!
 
Но ты, священная свобода,
 
Богиня чистая, нет, — невиновна ты,
 
В порывах буйной слепоты,
 
В презренном бешенстве народа,
 
Сокрылась ты от нас; целебный твой сосуд
 
Завешен пеленой кровавой;
 
Но ты придешь опять со мщением и славой, —
 
И вновь твои враги падут;
 
Народ, вкусивший раз твой нектар освященный,
 
Все ищет вновь упиться им;
 
Как будто Вакхом разъяренный,
 
Он бродит, жаждою томим;
 
Так — он найдет тебя. Под сению равенства
 
В объятиях твоих он сладко отдохнет;
 
Так буря мрачная минет!
 
Но я не узрю вас, дни славы, дни блаженства:
 
Я плахе обречен. Последние часы
 
Влачу. Заутра казнь. Торжественной рукою
 
Палач мою главу подымет за власы
 
Над равнодушною толпою.
 
Простите, о друзья! Мой бесприютный прах
 
Не будет почивать в саду, где провождали
 
Мы дни беспечные в науках и в пирах
 
И место наших урн заране назначали.
 
Но, други, если обо мне
 
Священно вам воспоминанье,
 
Исполните мое последнее желанье:
 
Оплачьте, милые, мой жребий в тишине;
 
Страшитесь возбудить слезами подозренье;
 
В наш век, вы знаете, и слезы преступленье:
 
О брате сожалеть не смеет ныне брат.
 
Еще ж одна мольба: вы слушали стократ
 
Стихи, летучих дум небрежные созданья,
 
Разнообразные, заветные преданья
 
Всей младости моей. Надежды, и мечты,
 
И слезы, и любовь, друзья, сии листы
 
Всю жизнь мою хранят. У Авеля, у Фанни,
 
Молю, найдите их; невинной музы дани
 
Сберите. Строгий свет, надменная молва
 
Не будут ведать их. Увы, моя глава
 
Безвременно падет: мой недозрелый гений
 
Для славы не свершил возвышенных творений;
 
Я скоро весь умру. Но, тень мою любя,
 
Храните рукопись, о други, для себя!
 
Когда гроза пройдет, толпою суеверной
 
Сбирайтесь иногда читать мой свиток верный,
 
И, долго слушая, скажите: это он;
 
Вот речь его. А я, забыв могильный сон,
 
Взойду невидимо и сяду между вами,
 
И сам заслушаюсь, и вашими слезами
 
Упьюсь… и, может быть, утешен буду я,
 
Любовью; может быть, и Узница моя,
 
Уныла и бледна, стихам любви внимая…»