Забудь обо мне (СИ)
— Сам ты пьянь, — ворчу я, но вырываться все равно не планирую.
В таких ручищах это просто невозможно. Да и не хочется, потому что у него в охапке безопасно и спокойно, даже если Марк обязательно вынесет мне мозг нравоучительной речью.
Меня неприятно скручивает от внезапного головокружения.
Наклоняюсь, что есть силы поджимаю губы и стараюсь дышать носом.
Или как там правильно?
Господи, зачем я столько выпила?
Сегодня какой день? Мне хоть завтра не на работу?
— Меня сейчас стошнит вам на кроссовки, — предупреждаю на всякий случай, когда Марк буквально выносит меня на улицу и пытается прислонить к машине, как какую-нибудь швабру. — Или на эту модную футболку.
— Вперед, — ворчит он, открывает машину и буквально как маленькую укладывает на заднее сиденье. — Заяц, ну вот нахера столько пить? Утром же умирать будешь.
— Хочешь меня? — Что он только что вообще сказал? Какое, нафиг, утро?
— Прости, Зай, но сейчас ты не то, что не секси, но даже не Лолита.
— Иди ты в жопу, Гумберт!
Хорошо, что меня выключает до того, как успеваю сказать, что я готова с ним переспать.
Так, для настроения.
[1] Речь идет о пианистах и композиторах Людовико Эйнауди и Юрима.
Глава двадцать пятая: Сумасшедшая
Я открываю глаза от острой неприятной боли во лбу.
Чувствую себя так, словно на мне всю ночь жарили яичницу, она подгорала, и потом все это соскребали железной лопаткой.
Меня вчера тошнило? Что я вообще вчера несла?
Еле ворочаю языком во рту, приподнимаюсь на локтях и выдыхаю, когда на прикроватной тумбочке замечаю стакан с минералкой и новенький нетронутый тюбик энтеросгеля.
Кровать подо мной просто огромная, постельное белье черное с серым и приятно хрустит чистотой. Только вот на соседней подушке все равно знакомый мне запах острых, как бритва, ирисов.
Набираюсь смелости и, пожелав себе удачи, приподнимаю покрывало. На мне трусики и лифчик, все красивое, с кружевами, я же собиралась покорять мужчину своей мечты. А оказалась во всей этой новенькой красоте в кровати Бармаглота. Пьяная. В хлам.
Когда-нибудь я буду рассказывать внукам, что была той еще шалуньей в молодости.
Я выдавливаю порцию геля в ложку, проглатываю, стараясь не думать о том, что на вкус это как силикатный клей, быстро запиваю водой и снова лезу под одеяло. С головой. Потому что стыдно.
Когда открываю глаза в следующий раз, в комнате до сих пор никого нет, и я даже не знаю, который час, потому что жалюзи плотно закрыты и в доме вообще ни звука. Но, по крайней мере, в этот раз на моей бедной головушке ничего не жарили, разве что подогревали тот несчастный подгоревший омлет.
Хотя, какие-то звуки я все-таки слышу.
Голос Бармаглота. Где-то за закрытой дверью. Что говорит — не разобрать, но явно старается сдерживаться, то и дело рыкая на кого-то на том конце связи.
На тумбе — новая порция воды и поджаренный ломтик белого хлеба.
Съедаю все и даже еще порцию геля.
Марк прекращает отчитывать кого-то по телефону, выдыхает — и заходит в комнату.
Вернее, открывает дверь, но так и остается стоять в пороге, опираясь плечом на дверной косяк.
В спортивной расстёгнутой кофте с логотипом «Найк» и темных штанах того же бренда.
Губы плотно сжаты.
Взгляд злой с прищуром.
Здоровенные ручищи скрещены на груди.
— У нас был секс? — сразу спрашиваю я.
Он щурится еще сильнее.
Моя глупая голова, увы, в этот ответственный момент вдруг осознает, что именно так должна была выглядеть та знаменитая сцена из «Оттенков». И Грей должен быть вот такой — чтобы одним взглядом отхлестал как ремнем.
За темными ресницами его серебряные глаза кажутся каким-то демоническими.
Я на всякий случай подтягиваю одеяло до самого носа, понимая, что сейчас мне влетит.
Вполне, возможно, заслуженно.
— То есть после того, как ты половину ночи блевала, материлась и рвалась к какому-то «Марту», а потом сказала, что умираешь и вырубилась, единственное, что тебя волнует — трахнул ли я тебя?
Да, Алиса, не с того ты начала.
Но это же Бармаглот. Если почувствует мою слабость — сожрет и кости перемолотит. С ним нельзя по-другому, потому что до тех пор, пока ему сопротивляются — это все интересно и забавно, и азартно. А когда сдалась — стала Милой, которая видит в каждой женщине соперницу и молится на каждую его ночь в супружеской постели.
Я дурочка, но не дура, чтобы не понимать элементарных вещей.
— Не хочу думать, что секс был таким посредственным, что и не вспомнить, — отвечаю я и, закручиваясь в одеяло, пытаясь спустить ноги с кровати.
— Собралась куда-то? — елейно интересуется Марк.
— Ага, продолжать вести разгульную жизнь, а то рискую превратиться в самую скучную в мире бабку без рассказов о бурной молодости с летчиком, моряком и красивым капитаном дальнего плаванья.
— Зай, ну-ка быстро вернулась на место!
Я быстро — даже не особо понимая, что и зачем — забираюсь обратно в кровать.
Вот же упырь!
Бармаглот хищно улыбается, явно довольный, что по его команде я мгновенно забралась в кровать. И даже не скрывает, гад, что ему нравится, что именно кровать стала тем самым местом, где я так послушно сижу.
Ладно, спишу это все на похмельный синдром и то, что как бы там ни было — этот мужик был идеален вчера ночью. Хотя я не сомневалась, что он приедет меня забирать. Потому что это — Бармаглот. Он не упустит шанс поиграть мускулами и показать, кто в доме — мужик. А мне не хотелось быть одной.
И, если честно, не хочется до сих пор.
Потому что так я вроде как не одна, но и никоих обязательств ни перед кем у меня нет. И можно даже закрыть один глаз на то, что я забила на принципы и провела ночь в постели женатого мужика, которому обещала, что он до меня дотронется только через документ о разводе.
Кого я обманываю?
— Ничего не было, — хмыкает Бармаглот и прет в мою сторону, на ходу стаскивая кофту. Стряхивает ее с запястий прямо на пол, разминает плечи и плюхается рядом, опираясь на локоть и рассматривая меня своими гадскими серебряными глазами. — Ты была совершенно невменяемая, Заяц. И я, знаешь, не очень горю желанием жарить бесчувственное тело, которое пускает сопли по какому-то ебучему весеннему месяцу. Из твоей жизни снова слился очередной классный мужик? Где ты их только таких находишь.
— На мудачьей фабрике, — зло огрызаюсь я, потому что на это мне нечего возразить.
Получается, что Миллер снова оказался прав. Сказал же, что «малахольный» со мной не справится, хоть по факту, получается, это я не дотянула, чтобы «перебить» вкус Дины.
Я снова еложу во рту, пытаясь избавиться от неприятного привкуса.
Нет, это не после рвоты.
Это вкус внезапно падающей самооценки. А такого со мной не было с восьмого класса, когда мальчик за соседней партой так и не въехал, кто подкинул валентинку ему в дневник.
Стоп, Алиса.
Было бы из-за кого!
Он ведь просто…
— Марк Игоревич, — отодвигаюсь и подтягиваю с собой одеяло, потому что от этого мужика горит, как от печки. — Хватит на меня смотреть, как кот на мышь. Я очень благодарна, что вы не воспользовались ситуацией и не надругались над моим бесчувственным телом, но это не значит, что я пересмотрела…
— Зай, пафос вырубила, — снова рыкает он.
Вот как с ним разговаривать?
Глава двадцать шестая: Бармаглот
— Это все равно ничего не меняет, — сделав «училку на минимум», уже спокойнее говорит Заяц.
Киваю, продолжая откровенно насмехаться над ее попытками сделать вид, что ничего такого не происходит.
— Не верь словам пьяной женщины? — предполагаю вслух — и Заяц энергично кивает.