Клуб бессмертных

– К тому же мы, афиняне, обязаны заботиться о покоренных вами местных народах, которые не знают, что такое свобода!
Разумеется, нам нужны были рынки, а о местных народах мы не думали. Тем более ими были как раз персы. Перс рассмеялся и сказал, что раз мы ищем повода воевать с его империей, то он, так и быть, не против. И спросил, указав на свою карту, где находится наш город.
– Поскольку мы вступаем в войну, – сказали афиняне, – то обозначить тебе место Афин не сможем. А вот, кстати, залив, у которого находится Милет, наш союзник!
Конечно, этот забавный инцидент не подвиг персов на военный поход. Наверняка они забыли о случайных визитерах из какого-то богами забытого местечка Эллады. Афиняне сами напомнили о себе.
Они взяли на абордаж судно персидского купца, совершенно случайно заплывшего в наши моря. После этого разгневанные персы снарядили экспедицию и вырезали Милет.
Где находятся Афины, они не знали.
Сказать честно и прямо согражданам о том, что именно мы и наши амбиции послужили причиной гибели города-союзника, я не мог.
Можно шутить с тираном и бросать ему в лицо упреки – при условии, что у него хорошее настроение, он простит вам дерзость. Можно говорить правду охлократии – толпа, если она благодушна, простит вас и даже поднимет на руки, избирая своим вожаком. Но никогда не шутите с демократией, то есть с организованной толпой. Она вам ничего не простит.
Как не простила мне и как не простит Прометеусу, уже начавшему нажимать курок пистолета, который он приставил к своей голове. Мне искренне жаль его.
Уж очень похожа его история на мою. Прометеус – первый писатель Молдавии. Может быть, не лучший. Может быть, позже придут за ним те, кто будет лучше. Как Эсхил, который пришел за мной. Но он – первый. И это достаточная причина для того, чтобы уважать его или возненавидеть. А еще лучше, признав силу его таланта, изгнать, ибо талант этот обращен на «причинение страдания народу и напоминания о бедствиях нации».
Поскольку я не мог напомнить нации, что она виновна в своих и чужих бедах, то решил просто описать эти беды. А уж кто в них виноват, пусть решает сама публика. Пьеса потрясла зал, и меня возненавидели. Естественно, меня обвинили в том, что я ненавижу Афины. Это было не так. Я ненавидел пороки Афин, но не сам город. Это никого не волновало.
– Как трогательно, – всхлипывали отцы семейств, выходя из театра, – что жители Милета положили свои жизни ради нас, ради союза с Афинами. Верные своему слову милетцы… Вы погибли, сдержав клятву!
Почему-то никто не говорил при этом, что жители Милета не давали клятву потакать глупостям афинян и становиться заложниками идиотизма своих союзников. Навязавшихся союзников! Правда, насколько я слышал, у Прометеуса все обстояло значительно хуже.
Его сограждане обрекли на смерть даже не союзников, а других своих сограждан. И это не назвали гражданской войной. Вообще, граждане очень не любят, когда вещам дают их, вещей, название.
– Ну что за «Взятие Милета»? – спросил меня на суде один из обвинителей. – Что за название? Неужели нельзя было как-то обойти этот неприятный момент? Быть гибче, мудрее, осторожнее?
Мне нечего было ему возразить: «Взятие Милета» и в самом деле было слишком прямолинейное название. От него морщились и страдали. Также суду не понравилось следующее: а) осада, названная в пьесе вот прямо так – осадой; б) смерть, названная в тексте пьесы не как-нибудь, а смертью; в) отсутствие подкреплений Милету, названное… правильно, отсутствием подкреплений.
Теперь вы понимаете, откуда у бедолаги Аристофана эти лягушки, облака и прочие иносказания? У него перед глазами стоял мой пример. Пример драматурга, называвшего вещи своими именами. Афинам это чертовски не понравилось! Поэтому они постарались выхолостить искусство пьесы, чтобы в будущем походы в театр не расстраивали почтенных отцов семейств и их отпрысков.
Ах, если бы вы видели, как они хохотали на пьесах Аристофана!
Я презираю их и презираю Аристофана, которому не хватило смелости остаться тем, кем он был. Аристофан был гением. Мы запомнили его как автора дурацких иносказательных виршей, которым в университетах уделяют ровно полчаса на первой лекции по истории мировой литературы. У него был выбор: вечность или дешевая популярность среди сограждан и безопасность, вытекающая из этой популярности. Аристофан выбрал второе. Я не сужу его. Просто презираю. И не только за приспособленчество. Ведь он, Аристофан, своим примером заразил многих последующих авторов, которые только и делали, что облекали басни Эзопа (ну, про этого я вообще не говорю) в прозаическую форму. Все это называется иносказанием, сатирой, скрытой иронией и многими другими терминами, маскирующими главное – боязнь автора говорить правду.
 
Поначалу Прометеус Балан блистал сатирическим даром.
К счастью, с этим он быстро покончил. И сразу, по мнению сограждан, начал оскорблять нацию.
Удивительно, как мало надо для того, чтобы ее оскорбить. Нет ничего нежнее народа и общественного мнения: эти две, с вашего позволения, субстанции так обидчивы…
Когда мне предоставили список тех, кто, посмотрев мою пьесу, почувствовал себя оскорбленным и подавленным «напоминаниями о народных бедствиях», я был поражен. Там были сотни людей самых разных сословий. Особенно запомнился мне Анаксагор, торговавший маслом, – он держал лавку недалеко от моего дома. Он утверждал, что я причинил ему боль. Признаться честно, я рассмеялся. Все жители нашей улицы знали Анаксагора как человека черствого и ничем, кроме своего масла и прибыли, не интересующегося. Он никогда никому не сострадал, не слушал ораторов и презирал писателей, о чем не раз говорил окружающим.
Как я мог причинить своей пьесой боль этой грубой, тупой скотине? Обвинению было плевать. Достойный гражданин Анаксагор, говорили мне, до глубины души оскорблен вашим поклепом на Афины. Ваше произведение талантливо, но негативно.
У меня была возможность избежать штрафа.
Напишите что-нибудь хорошее, говорили они мне, и мы с радостью снимем с вас обвинения. Разве «Взятие Милета» плоха, спрашивал я. Нет, пьеса хороша, но когда мы говорим «хорошее», то это не оценка произведения, а, скорее, будущая его тема.
Напишите, к примеру, пьесу о том, как Афина спустилась к нам с гор, благословила город и зачитала афинянам речь. Это будет полезно, воспитает молодежь в духе демократии и свободы. Или что вам стоит писать пьесы об уважаемых людях нашего города? Да возьмите, к примеру, того же Анаксагора.
– Что?! – закричал я.
Конечно, – продолжал обвинитель, – на первый взгляд Анаксагор человек примитивный, лишенный каких бы то ни было интересов, не связанных с его лавкой. Но так ли уж это важно? В конце концов, что важно городу? Анаксагор честный торговец, его главная цель – извлечение прибыли, и чем больше ее становится, тем больше налогов платит он в казну. Разве не на таких, как Анаксагор, держится наш город? Почему бы не сделать его – скромного, простого торговца – центральной фигурой твоего следующего произведения, Фриних? Разве Афины в лице Анаксагора не заслужили внимания твоего таланта?
Отчасти они были правы. Афины действительно держались на таких, как Анаксагор.
На таких, как я, Афины не держались. И на таких, как Прометеус, ни одна страна и ни один город держаться не станут. Для этого мы слишком углублены в себя. Мы считаем, что все вокруг существует для нас, а Анаксагор считает, что он существует для окружающих. Так, по крайней мере, мне сказал обвинитель.
После этого я понял, что наказания мне не избежать. Предчувствия оказались пророческими. Против меня голосовали все, кто искренне рыдал и хлопал на премьере, приговаривая:
– Ах, Фриних, вот это Фриних! Умеет, подлец, писать пьесы! Силен.
А один из судей, повторив это, добавил: его бы энергию да на мирные цели! Насколько я знаю, эта поговорка стала сейчас очень популярна. А другой судья сказал: