Клуб бессмертных

Что ж, я удовлетворился и этим.
Хорошо, я, так и быть, признаюсь. Все двадцать лет, что меня не было под Троей, я провел на Итаке. Конечно, не в самом замке: позору бы тогда не избежать. Я прятался в яме, которую вырыл на краю острова, под скалой, куда не осмеливался приходить ни один местный житель. Они думали, что здесь обитают злые духи. Пенелопа старалась всячески их, людей, в этом заблуждении поддерживать. Да, она приходила ко мне. Подданные видели, как она уходит к скале, прихватив корзину с едой и вином. Они верили, что царица несет дары духу погибшего под Троей мужа. Пенелопа стояла на скале долго, по часу, а то и два, и все смотрела на море. А когда зеваки, прятавшиеся поодаль, уходили, спускалась ко мне. Лет через десять после моего тайного прибытия это стало привычной картиной для жителей Итаки. Зеваки перестали следовать за Пенелопой по пятам.
Стыдилась ли меня царица? Ну, знаете… Пенелопа не могла стыдиться меня, поскольку я был ее мужем, и значит, оценивать мои поступки она не могла. Просто не имела права. Не забывайте о том, что мы жили в пору расцвета патриархата. Максимум, что могла сделать жена, которой очень стыдно, – удавиться. Поскольку Пенелопа не удавилась, я считаю, что она не стыдилась мужа-дезертира.
Наказание? О, разумеется, оно было. Четверых детей потеряли мы с царицей. Ей пришлось ходить к знахарке, чтобы та устроила выкидыш. Иначе Пенелопу бы заподозрили в неверности (меня-то считали погибшим) и ее ждала бы печальная участь. Неверных жен на Итаке топили, зашив в мешке. Если, конечно, они не путались с Зевсом. Тут уж приходилось закрывать глаза.
В любом случае все закончилось прекрасно. После известия о том, что Троя пала, я объявился и подобрал так удачно подвернувшегося мне под руку Гомера. Пенелопа была счастлива: мы не так уж много и потеряли, обоим нам было всего по сорок лет.
Что было со знахаркой? Свою задачу она выполнила. Пришлось ее удавить. Гомер? Свою задачу он тоже выполнил… Что? Да бросьте вы!
Все равно ничего путного он больше не написал бы!
 
Харон:
Первую лодку я и лодкой-то называю исключительно из вежливости. Да, вежливость – это нечто из числа формальностей, но я всегда придавал им большое значение. Итак, так называемая лодка. Ничего общего с лодкой эта конструкция из сухого тростника, травы и свежей коры не имела. Честно признаюсь, что идея принадлежит не мне. Я подсмотрел ее у птицы. Наше племя тогда находилось на зимовке в нынешней Португалии. Времена были совсем не те, что нынче: в Европе было значительно теплее. Озера не замерзали, и даже на севере Испании вы вполне могли увидеть леопарда. Не говорю уж о саблезубых тиграх, обезьянах и прочих представителях животного мира, которых климат и люди вытеснили в Африку, а то и вовсе уничтожили. Но о саблезубых тиграх чуть позже. Итак, птицы. Я бродил по берегу океана, искал съедобных моллюсков, а старейший мужчина племени в это время пел нам о временах, когда звезды жили на земле.
Кетцалькоатль, его звали Кетцалькоатль, – пел старик, а мы, пританцовывая, чтобы согреться, ходили по песку, тщательно глядя под ноги. – Кетцалькоатль, – говорил старик, был дружен со звездами так, что они, когда время его здесь, на Земле, вышло, взяли героя к себе, на небо. А почему же звезды ушли на небо еще раньше? Все просто. Кетцалькоатль, – говорил старик, постукивая себя по озябшим бокам, – пролил горшок с супом на самую старшую звезду. Ее звали Венера, говорил старейшина, и она так обожглась, что решила устремиться вверх – там, на небесах, огня не бывает. Ну, а за Венерой подались и все остальные звезды. Ведь она, Венера, была самой умной, красивой и старшей из них. Но Венера не обиделась на Кетцалькоатля и поэтому самой первой из звезд выходит вечером из дома, чтобы поглядеть – как он там. А когда Кетцалькоатль испустил дух, Венера его, дух, подобрала и поселила в большом звездном доме, который мы называем небом.
До Рождества Христова было еще сто двадцать четыре тысячи лет. По океаническому побережью ходили в поисках пищи племена кроманьонцев. Одним из них были мы. Конечно, поисками моллюсков занимались обычно женщины, но в ту зиму все было совсем не так. Звери почему-то ушли за горный хребет наверх, и мы остались без пищи. Это было грустно, но всего грустней было то, что наши ноги мерзли, и океан, судя по его поведению, был нам не рад.
 
Кетцалькоатль, Кетцалькоатль, где ты, о Кетцалькоатль?
Правда, – рассказывал старик, когда мы ели варево из моллюсков, укрываясь от ветра за песчаным холмом, – Кетцалькоатль продержался на небесах совсем немного. Он снова пролил горшок с кипящим супом на ноги Венере, отчего они совсем покраснели (потому она и светит ярче всех звезд). Венера рассердилась и выгнала Кетцалькоатля с неба. Кетцалькоатль, спустившись на землю, уже научил нас, людей, готовить пищу, разводить огонь и делать стрелы. Это рассердило звезды, и они решили приковать Кетцалькоатля к высокой горе. Что они и сделали. Кетцалькоатль, Кетцалькоатль, где ты, о Кетцалькоатль?
Там, на горе, прикован к самой верхушке.
Сказка была красивой. Хоть все ей верили, я знал, что Кетцалькоатль никогда не спустится к нам с вершины, и никогда руки его не освободятся от пут. Этого не могло произойти, потому что Кетцалькоатля не было. Никогда. Я решил так, доел суп и собирался было лечь спасть, прижавшись к самой толстой женщине племени, как увидел ее. Чайку. Она плыла мимо в странном сооружении, похожем на огромный шалаш. Я спустился к воде, издавая гортанные крики, подстрелил птицу, и осторожно, концом копья, вытащил и чайку и то, на чем она плыла.
Аристотель бы ни за что не одобрил мои действия.
К чему рассматривать гнездо чайки, если можно рассуждениями постичь его устройство, не прилагая к этому никаких усилий? Так он сказал мне, но это случилось значительно позже. В то время я – член племени кроманьонцев – был просто не в состоянии слишком много рассуждать. К тому же непременно ошибся бы в расчетах. И тогда плакала бы первая лодка мира. Плакали бы первые корабли. И Афины никогда бы не стали морской державой и не развивались бы. И не было бы у них ни философов, ни риторов.
Я дал возможность Аристотелю неверными рассуждениями приходить к правильным выводам значительно позднее. Аристотель, правда, не был мне благодарен.
Устройство оказалось гнездом. Никакого интереса это у моих соплеменников не вызвало: они уже набили животы, и им было тепло. Я же, внимательно изучив все, что было в гнезде, решил соорудить нечто подобное. На это ушло три дня. По вечерам мне давали пищи в два раза меньше, чем остальным, потому что я не участвовал в сборе моллюсков. Кажется, единственным, кто отнесся к моим действиям с пониманием, был старейшина племени. Он подошел ко мне, когда я, сидя на корточках, полосками коры связывал охапки самого легкого хвороста. Старик кашлянул, но я не обернулся. Тогда он обошел меня, стал впереди и спросил, глядя мне в глаза.
– Кетцалькоатль?
Ответа он не дождался. Мне было не до того. Спустя сутки первая лодка мира, хотя точнее было бы называть ее плотом, была готова. Мной двигало любопытство, желание извлечь из новшества практическую выгоду и, как это ни странно, тщеславие. Позже Гомер говорил мне, что тщеславие-то как раз и сделало нас людьми. А конкретно меня – героем и богом. Не знаю. Я практик и ни черта не понимаю в теории, о которой так любят рассуждать слепец, Аристотель, Прометей и Фриних. Но если бы не было меня, не было бы и всех их. Я для них предтеча и праматерь. Первооснова, как сказал бы Платон, но его эти четверо в свою компанию не пускали.
Изготовив лодку, я попробовал на ней плавать. Это, вынужден признать, уже было теорией. Пришлось подумать, для чего я все это соорудил. Риск был огромный. Плавать никто из нас, как и вообще из людей той поры, не умел. В воду мы заходили по колено, не глубже. Да, труднее всего было научиться плавать.