Мачты и трюмы Российского флота
Порыскав по Ленинградским ЖЭКам с непременным требованием жилплощади, найти работу я так и не сумел. Но случай все же помог, предоставив возможность трудоустроиться в Выборгский исполнительный комитет народных депутатов. Дворником. Квартира мне была предоставлена. А это давало возможность независимо от дисциплины студенческих общежитий - жить и радоваться, устраивая дома вечеринки и дружеские встречи, что в жизни студента имеет первостепенное значение.
В праздности, трудах и заботах о собственном желудке пролетели пять лет. Один год из них потрачен был мной бесцельно и бездарно на академический отпуск, в который я угодил по собственной лени и нерадивости, не сдав вовремя положенные зачеты. Все эти годы меня не покидала мечта стать моряком. И такая возможность представилась. Весной 1975 года к нам в институт прибыл “купец” из Горьковского медицинского института, набиравший на военно-медицинский факультет желающих посвятить себя военной службе. Влез в эту авантюру и я. И вот в июле 1975 года Петроградским районным военным комиссариатом я был призван на действительную военную службу, пополнив ряды будущих стражей здоровья защитников Родины, не имея при этом ни малейшего представления о военной службе вообще и о своем месте в ней в частности. Однако Рубикон был перейден и отступать было не куда.
Несмотря на мои филиппики в адрес избранного поприща, родители восприняли это решение довольно прохладно, хотя и с выражением покорности судьбе на лицах.
Вот здесь и начиналась дорога на флот. Июль 1975 года.
Глава 2
УЧЕБА НА ВОЕННО-МЕДИЦИНСКОМ ФАКУЛЬТЕТЕ
Жизнь продолжается. Человек кует свое счастье. Воробьи нахально игнорируют человеческие проблемы. Коммунальные службы города не справляются с вывозом мусора. Люди, воодушевленные решениями XXIV съезда КПСС, перевыполняют планы, складируя их на торговых базах горами никому не нужного неликвида: обуви из натуральной кожи, черно-белого и цветного изображения ящиков, изделий “под Хохлому”. В магазинах полно суповых наборов, сервелата по праздникам и по знакомству, рыбных консервов “камбала в собственном поту”...
Это картина политико-экономического фона, на котором я прибыл в город Горький для продолжения образования. На факультете в “Красных казармах” нас собралось три сотни человек из всех медицинских институтов страны. От Львова до Владивостока. Все незнакомые, все разные, все с различным жизненным опытом. В первый же день нашей военной карьеры мы познакомились с начальником факультета, полковником медицинской службы Дадаевым, начальником курса подполковником Савинковым, начальником политотдела полковником Пимом и нашей “взводной мамой” - полковником Новиковым. В руки этих людей вручались наши судьбы на два ближайших года, все наши проблемы, беды и радости.
Прежде всего нас разделили на два лагеря: лагерь “моряков” и лагерь “сухопутчиков”, или, как мы их называли с первого дня, - “сапогов”. Оба лагеря, в свою очередь, были разделены на взводы и отделения. Во главе лагеря моряков был поставлен корабельный старшина запаса Таран, проходивший ранее службу на каком-то из флотов. Это давало ему право смотреть на нас, не хлебавших соленых брызг, как на плебеев, годных разве что чистить ему, просоленному мореману, флотские ботинки, называемые в просторечии “прогарами”, “гадами” или просто “говнодавами”. Взвод возглавил сержант Опарин из Смоленского меда, никогда не видевший моря, но сходу возомнивший себя “бывалым”. В командиры отделения, в которое я попал, пробился сержант Сосенков, то же из Смоленска (землячество на службе военной - великая вещь).
Казарма, в которой нас разместили, представляла собой длинный двухэтажный сарай, на втором этаже которого были расположены жилые комнаты (кубрики), Ленинская читальня и кабинет начальника курса Савинкова. На первом этаже - столовая, превосходная на тот момент, надо заметить. И хотя здания были построены еще каким-то из царей, сохранились они великолепно. В другом крыле здания находилось управление факультета и несколько военных кафедр, а также огромная аудитория, выполнявшая, по-совместительству, роль клуба. И если когда-нибудь над провинившимся слушателем проводились публичные экзекуции, то она еще выполняла роль барской конюшни.
Первые десять дней мы занимались тем, что проходили “курс молодого бойца”, или, как интеллигентно выражался товарищ Таран, “курс молодого долбо...лома”. Этот курс включал в себя строевую подготовку, изучение уставов, утреннюю и вечернюю поверки и физическую нагрузку, к которой, учитывая медицинскую специфику военных, никто всерьез не относился, однако “вид все-таки делал”. Параллельно каждым из нас самостоятельно решалась сложнейшая задача подгонки военной формы одежды, так как выданное нам обмундирование по размерам никому не подходило. В эти же десять суток выход в город для слушателей был строжайше запрещен.
Десять суток неволи показались мне вечностью, учитывая вольную жизнь в студенчестве. И я не раз пожалел, что связал свою жизнь и с Тараном, и с Савинковым, и с Пимом. Особенно с последним, так как повод для сожаления явился словно по мановению волшебной палочки.
Любой начальник политического отдела обязан досконально знать подчиненный личный состав. Знать его сильные и, особенно, слабые стороны, дабы, при случае, можно было бы держать этот же состав за наиболее чувствительные места мужского организма крепкой мозолистой рукой партийной идеологии и политического самодурства.
Так и Пим, детально ознакомившись с моим тощим “личным” делом, и выудив оттуда, что я когда-то имел счастье-несчастье работать фотографом, тут же решил проявить обо мне отеческую заботу и назначить курсовым мастером светописи. Я немедленно был вызван в руководящий политический кабинет, где мне и была предложена эта почетная должность. С нее-то и начались мои тяготы и лишения военной службы, которые я клялся стойко преодолевать и переносить (неизвестно только откуда и куда).
“Фотолаборатория”, ключи от которой мне были любезно предоставлены самим НАЧПО, представляла собой маленькую, грязную комнатушку, расположенную за сценой барской конюшни. Воды в ней не было, что в процессе фототворчества имеет определенные неудобства. Из аппаратуры, требующейся фотографу, был только сломанный фотоувеличитель “Ленинград”, обшарпанный фотоаппарат “Зоркий” да несколько ржавых ванночек. После институтской лаборатории эта конура показалась мне ни чем иным, как издевательством над благородной профессией фотомастера, каковым я самоуверенно считал себя тогда. В результате моего искреннего возмущения, из под моего же пера родился первый военный документ, названный мной “Заявление”, хотя на службе он должен был именоваться “Рапортом”.
НАЧАЛЬНИКУ ПОЛИТОТДЕЛА ВМФ ПРИ ГМИ ЗАЯВЛЕНИЕ
Для нормальной работы фотолаборатории прошу Вас купить
следующее имущество:
1. Фотоаппарат “Зенит" - 1 шт.
2. Глянцеватель - 1 шт.
3. Ванночки, бачки для пленок, фоторезак, форматную рамку,
пленку, бумагу и необходимые химикалии.
Всего на сумму 500 (пятьсот) рублей.
Никакой воинский начальник никогда не пойдет на денежные расходы, если вопрос может быть решен с помощью энтузиазма подчиненного и к тому же бесплатно. Я же еще этого не знал, будучи твердо уверенным в том, что “бесплатный сыр бывает только в мышеловке”. И вот с видом великого фотограмотея, я представил сей документ Самому. Удивлению его не было предела...
— Это что за херню Вы мне тут нарисовали? Я понимаю так, что Вы отказываетесь от работы! Так дело не пойдет! Здесь Вам не тут! Я это Вам припомню! А на место Ваше найдутся десять желающих!!!
Ошарашенный вышеизложенной тирадой, не понимающий своей огромной вины перед Коммунистической партией, Советским правительством и лично Леонидом Ильичем Брежневым, я резонно возразил:
— А что, собственно, Вы на меня орете? Я ведь не прошу чего-то сверхъестественного, а только то, что положено для нормальной работы!