Ответная месть

Один из них, Бэллинджер, весьма популярная в городе личность, иронически улыбнулся Страйкеру, вытиравшему лицо платком.
— Чем-нибудь помочь, Джек? У нас достаточно места на полосе; мы напишем все, что ни пожелаешь. И свой человек в библиотеке — тоже в твоем распоряжении.
Страйкер устало улыбнулся в ответ.
— Можно было бы дать объявление для этой сволочи. Например: «Сдавайся — и получишь бесплатно тостер последней модели с годовым запасом вафель». Что ты об этом думаешь?
— Я думаю, что все же сочувствую тебе, — ответил Бэллинджер. — Я сочувствую всем вам, ребята, — он посмотрел на остальных.
— Добро пожаловать в наш клуб, — отозвался Нилсон.
  
4
 
На следующее утро Страйкер проснулся в крайне дурном расположении духа.
Настроение не стало лучше, когда он вспомнил, что ему нужно к девяти появиться в суде. То есть ему было назначено на девять, а это означало, что он будет часами ошиваться в здании суда, ничего не говоря и не делая.
Вдобавок ко всему он не смог найти места для парковки.
Зал суда был полон зеваками, которые с трудом отвоевали себе место — и теперь не покинут его ни за что на свете. Часть зала, отведенная для прессы, была заполнена репортерами; те, кому места не хватило, толклись в холле вместе с фотокорреспондентами, как прикомандированными к суду, так и обычными хроникерами, — и все ожидали, когда введут обвиняемого.
Гэрри Бронковски был грузный, не внушающий симпатии здоровяк, такие люди всегда привлекают внимание, тем более если они обвиняемые по делу об убийстве. Судья был доволен: ему нравилось, когда его имя мелькало на страницах газет. Репортеры были просто-таки счастливы: сочащиеся кровью дела — их любимая пища. Окружной прокурор также был счастлив: ему нравилось, когда обвинительный приговор обеспечен.
Не был счастлив только Страйкер.
И никто не был счастлив в департаменте полиции.
Но в списке свидетелей значилось: лейтенант Дж. — И. Страйкер, и он должен был рассказать свою историю, которая была проста и очень важна для обвинения, потому что именно Страйкер и его команда осуществили аресты.
Осуществили — и не очень радовались этому, потому что подставили свой департамент, обнаружив историю с «грязным» полисменом: и теперь департамент полиции находился под двойным огнем — и прессы, и обвинителей в суде.
Обвинения же состояли в том, что:
— оказывается, существование «грязных» полисменов уже никого не удивляет;
— и поразительно, что их еще сравнительно немного;
— и оказывается, лейтенант уголовной полиции Тим Лири — один из них.
Когда вы имеете дело с грязью ежедневно, когда видите, как эта грязь самообогащается, живет припеваючи и веселясь, а у вас достаточно возможностей жить не хуже — неудивительно, что некоторые поддаются слабости.
На суде над Бронковски присутствовало множество офицеров полиции, и мало кто из них не нарушал когда-либо правила, не уступил, не переменил точки зрения на дело под воздействием обстоятельств, не засомневался там, где сомнений быть не могло. Некоторые сделали это из неясной надежды на какую-то перемену; другие — из-за прямой корысти; третьи — даже из лености; а были и такие, что просто из-за невежества. Всякое случается. Но в каждом случае они сами избирали, определяли свой путь. Это означало, что какой бы мотив ни лежал в основе нарушения полицейским своих обязанностей, каждый из них говорил себе: я иду лишь до этой черты — и ни шагу дальше. И на том они стояли.
Поэтому сейчас они смотрели на Лири с отвращением человека, который узнает в другом свои собственные неприглядные черты, и с жалостью бывшего алкоголика, который переборол свою страсть. Они — вовремя остановились, а он — нет. Но в этих чувствах не было благородства, поскольку любовь к справедливости здесь смешивалась со страхом, с сомнениями — и уж, конечно, с желанием защитить свой департамент.
Да, они поймали Лири на том, что он болтает лишнее, что он нечист на руку и лишен морали. Тучный, лысеющий, в костюме стоимостью восемьсот долларов, он провозглашал, что все это: 1/ ложь, 2/ ошибка, 3/ минутная слабость, 4/ провокация. Более всего, видимо, его злило во всей этой истории, что против него свидетельствуют его бывшие коллеги; и со своего места в глубине зала он частенько довольно громко бормотал, что, если бы его вызвали в качестве свидетеля, под присягой, он много чего мог бы рассказать о других: и о жульничестве, и об обмане, и о порушенной чести полиции.
 
Когда пришел его черед, окружной прокурор попытался избежать вызова Лири на перекрестный допрос. Конечно, вызовом он мог бы усилить позиции обвинения; однако одновременно это означало бы, что Лири предоставлена возможность защитить себя в ходе перекрестного допроса, а этот путь давал адвокатам Бронковски всевозможные лазейки. Так оно и случалось прежде не раз. Но на этот раз окружной прокурор определенно желал, чтобы Бронковски был упрятан в тюрьму. Таким образом, в ходе процесса Лири оставался как бы в стороне; его история оставалась нерассказанной, а самооправдания — неуслышанными. Для них будет достаточно времени, когда настанет судный день для него самого. Но тогда грязная подкладка дела будет спрятана от общественности, за закрытыми дверями, а публике будет преподнесен лишь результат.
Теперь же — день Бронковски.
И обвинители были полны решимости припереть его к стене.
Страйкер завершил свои показания к одиннадцати часам. Направляясь к выходу из зала суда, он ловил одобрительные взгляды многих полицейских.
Но не Лири.
— Теперь все понятно, — пробормотала Кейт себе под нос, когда автобус свернул, как ей сначала показалось, на частную подъездную аллею, оказавшуюся на самом деле деревенской улочкой.
Человек, сидевший рядом, повернулся к ней:
— Что вы сказали, простите?
— Броунинг говорил о весне в Англии: это бесподобно.
Сосед улыбнулся, взглянул на пейзаж за окнами и кивнул.
— Да, это бесподобно, все верно; и очень необычно. Весна в Англии — это, как правило, чуть более теплая часть зимы: влажная, пасмурная и страшно унылая. Однако я признаю: какова бы ни была у нас весна, у нас все прекрасно.
Автобус поворачивал, следуя изгибам улочки, то направо, то налево, и везде зеленые лужайки были расцвечены яркими желтыми пятнами.
— А это — нарциссы Уотсворта. Нет, я не перенесу этой красоты! — восклицала Кейт, понимая, что ведет себя как школьница, но не в силах сдержаться. Много лет она мечтала побывать в Англии — и вот она здесь. Вместо разочарования, к которому она себя готовила, она увидела именно то, на что в глубине души надеялась. Была весна, она была в Англии — и это было все на самом деле.
Улыбка соседа превратилась в саркастическую усмешку.
— Служба погоды предрекает дальнейшее потепление. Имейте в виду, обычно они ошибаются. Если так и случится, у вас будет шанс увидеть настоящую Англию.
— И какова она, настоящая?
— О! Вода — и вода. Вода везде, и она вынуждает нас пить. Я бы сказал, что потребление «веллингтонов» на душу населения здесь выше, чем где-либо в мире.
— «Веллингтонов»? — она подумала, что это какой-нибудь напиток.
— Да, кажется, у вас их называют «резиновые сапоги», — он водрузил на место свои сползающие очки и протянул руку: — Я — Ричард Коттерелл. А вы — Кейт Треворн.
— Да. Но откуда вы знаете? — она была удивлена.
— Я спрашивал о вас. Как только я вас увидел сегодня утром, сразу стал расспрашивать: кто это.
— Я польщена.
— Вы, должно быть… Вы выглядели какой-то напуганной. Тяжело перенесли дальний перелет?
— Ночные кошмары.
— Если вы вздумаете рассказать мне, что вам снилось, я отвечу вам тем же. Так что поостерегитесь.
— Намек поняла, — она засмеялась и снова стала смотреть в окно.
— Как я слышал, вы собираетесь прочитать нам лекцию о шекспировских убийцах?
— Как будто вы и сами о них не знаете. Я почувствовала себя весьма некомпетентной, когда осознала уровень эрудиции людей, собравшихся вчера вечером за обедом. Наверно, смешно даже подумать, что какой-нибудь самонадеянный американец сможет сообщить достойному собранию британских ученых что-нибудь новое о Шекспире.